Философия М.Хайдеггера

(круглый стол)

Вниманию читателя предлагается материал, представляющий собою запись круглого стола, проходившего 12 мая 1989 года в Москве в Институте философии АН СССР. Круглый стол был посвящен столетнему юбилею крупнейшего немецкого философа XX столетия — Мартина Хайдеггера. Осенью того же года в Москве состоялась и юбилейная хайдеггеровская международная конференция, материа­лы которой, объединенные в книгу “Хайдеггер и современность”, выходят в изда­тельстве “Наука”.

В материалах круглого стола представлены очень различные взгляды на фило­софию Мартина Хайдеггера, разные исследовательские подходы к ее интерпрета­ции. Готовя материал к печати, мы старались максимально сохранить приметы устной речи, интонации участников, подчас оставить даже отдельные реплики. В разговоре о хайдеггеровском философствовании спонтанно возникало множество тем и вопросов. Не все из них получили развитие, не ко всем беседа возвращалась вновь. Поэтому, как нам кажется, начатый разговор открыт к своему продолжению.

В круглом столе приняли участие сотрудники и аспиранты Института филосо­фии АН СССР: В.Бибихин, С.Зимовец, Э.Калинин, Т.Клименкова, В.Кошелева, М.Кузнецов, В.Малахов, М.Маяцкий, В.Молчанов, Э.Надточий, Е.Ознобкина и другие. Вел круглый стол заведующий лабораторией постклассических исследова­ний в философии Валерий Полорога.

В. Малахов

Мартин Хайдеггер и судьба философии

Понимая всю претенциозность предложенного названия, я все же ре­шился выбрать именно такую тему для доклада.

От момента смерти Мартина Хайдеггера нас отделяет всего тринадцать лет. Но уже сейчас мы вправе говорить, что этот человек занимает в истории мысли особое место.

Хайдеггер никого не оставляет равнодушным. Знакомство с его текстами порождает весьма пеструю картину реакций — от восторженного почитания и желания подражать до возмущенного неприятия и категорического отталкивания. Со времен Р. Карнапа (выступившего с критикой Хайдеггера еще в 1931 г.) не утихают голоса тех, кто отказывает Хайдеггеру в звании философа и стремится разоблачить его творчество как беспредметное или, во всяком случае, как “необязательное”, “неопределенное”, “нестрогое”. Работы Хайдегтера наводят критично настроенного читателя на подозре­ние, действительно ли перед ним что-то глубокое и серьезное, а не некая расчетливая мистификация. Хайдеггеровское письмо может неприятно по­ражать своей анонимностью. Непонятно, кто говорит, непонятно, кому говорят. Размыт или вовсе отсутствует адресат сообщения. (В “Письме о гуманизме”, например, Хайдеггер настолько тщательно следит за тем, чтобы в его речи не было структур первого лица, что вместо “я полагаю” или “я думаю” употребляет “мысль говорит”). Это во-первых. Во-вторых, совер­шенно непонятно, каковы предметные референты хайдеггеровских выска­зываний. Непроясненным, таким образом, оказывается и содержание сооб­щения. В-третьих, вызывает недоверие чрезмерная озабоченность Хайдег-гера суггестией. Его сочинения, особенно поздние, изобилующие метафорическими, этимологическими и риторическими фигурами, нацеле­ны не столько на то, чтобы нечто сообщить, сколько на то, чтобы нечто внушить. Наконец, в-четвертых, в искренности интеллектуальных намере­ний Хайдеггера может заставить сомневаться произвол его самоистолкова­ний и самоперетолковапий. Возьмем хотя бы маргиналии к “Sein und Zеit”, где Хайдеггер переинтерпретирует собственные положения, сглаживая “эк­зистенциалистские” обертоны этого произведения. Или ряд изданий послес­ловия к “Что такое метафизика?” (1943). Если в первых четырех стоит: “К истине бытия принадлежит то, что бытие суть (west) без сущего, сущее же никогда не есть без бытия”, то в пятом издании автор предпочел поставить:

“Как бытие никогда не суть без сущего, так сущее никогда не есть без бытия”. Стоит ли добавить к этому замечание о расплывчатой неопределен­ности хайдеггеровских категорий, об их взаимоперетекаемости и взаимоза­меняемости. Так, Sein первого издания “Истока художественного творения” (1936) сменяется в третьем издании “событием” (Ereignis), чтобы в издании 1960 года (Stuttgart: Reklam) стать Dasein.

Однако с упреков по адресу Хайдеггера я начал не для того, чтобы к ним присоединяться, но, напротив, чтобы их отвести. Приведенные сообра­жения, сколь бы убедительными они ни казались на первый взгляд, необходимо отбросить как несостоятельные. Они основаны на вполне определенном представлении о философии, которое может быть обозначено как инструменталистское. От философии требуют, чтобы она четко обозна­чила свое место в “структуре познания” и всегда этого места придержива­лась. Выход за эти пределы рассматривается как утрата строгости, как нарушение тех правил игры, которые принято связывать с философской логикой. Но кто установил эти правила? И кто продиктовал критерии соответствия или несоответствия такому идеалу, как “строгость”? За требо­ванием для всего указать основания лежит неявная предпосылка обосно­ванности самого этого требования и тех средств, с помощью которых это обоснование производится. Но ведь это не так. Когда речь идет о “последних вещах”, вопрос об “основаниях” становится неуместным. Основанием мысли может быть только сама мысль. Основанием философии может быть только сама философия.

Именно о “последних вещах” говорил Хайдеггер. Его великая заслуга состоит, как мне кажется, в том, что он умел оставаться при предмете философии. Упорно отказываясь от привязки мысли к злобе дня (именно этого не могут простить ему периодически поднимающие шум вокруг его имени журналисты), он отстаивал собственную предметность мысли, ее “дельность” (Sachlichkeit), ее, говоря гегелевским языком, всеобщность. Хайдеггеровское вопрошание — не о том, что есть данная вещь, а о том, что есть то, что есть данная вещь — позволяет мысли удержаться при самой себе, не поддавшись соблазну психологических или социологических ре­дукций. Хайдеггер оберегает самостоятельность мышления (его само-сто-ятельность, т. е. способность не нуждаться во внешних подпорках). Он оберегает самостоятельность философии, пристально следя за тем, чтобы она не вырождалась в обслуживание — будь то обслуживание науки или религии, идеологии или культуры, не подменялась методологией или тео­логией, гносеологией или культурологией. Ставя вопрос о бытии — именно о бытии как таковом, а не о добре и зле, истине и заблуждении, прекрасном и безобразном, Хайдеггер “вытаскивает” философствование из антрополо­гической, этической, эпистемологической и эстетической плоскости в пло­скость аристотелевской “первой философии” — метафизики или онтологии (последнее понятие более удачно по причине дискредитации самим Хай-деггером термина “метафизика”).

Но говорить о бытии как таковом, а не о бытии того или иного сущего — это значит пытаться сказать то, о чем нельзя сказать. Значит переме­ститься в сферу несказанного, в сферу тех вещей, с которыми имеют дело искусство и религия. Мысль изреченная есть ложь. Но мысль неизреченная вообще не есть мысль. Хайдеггеровское философствование — это, на мой взгляд, речь по поводу неизреченного, приближение к высказыванию несказанного.

Отсюда и проистекает необычность хайдеггеровского письма, и, шире, специфика развитого им способа философствования. Если речь идет о вещах, о которых нельзя сказать, то на место “высказывания” как тради­ционной логической формы должно прийти показывание и указывание. Если эти вещи таковы, что исчезают в момент их называния, то единствен­ный способ приблизиться к ним — намек. Потому хайдеггеровская поня-тийность и “туманная”, как бы чересчур метафорична. Ганс-Георг Гадамер подметил, что хайдеггеровские выражения (Ausserungen) — это не выска­зывания в привычном смысле слова (Aussagen). Они лишь наводят на предмет, намекают на “суть дела”, т. е. инспирируют и инициируют. А уж сумеем ли мы проделать следующее движение для того, чтобы событие мысли свершилось — другой вопрос.

Значение Хайдеггера, сопоставимое, быть может, с тем значением, которое имеют для нас классики мировой философии, заключается, как мне кажется, в уникальном чувстве языка. Хайдеггер вернул слову силу, растраченную в период господства позитивистских мыслительных устано­вок. Он нашел новые слова для старых проблем и сумел заставить заново зазвучать старые и, казалось, окончательно утратившие презентабельность, понятия из словаря европейской философии. Так называемый этимологи­зирующий стиль Хайдеггера и его постоянное экспериментирование с поэтической метафорикой — это не манипулирование с выразительными средствами философской традиции, а поиски языка, на котором может быть выражен определенный опыт сознания.

Здесь мы коснулись также темы, которая переносит нас в другую плоскость. Я имею в виду перелом в европейской мысли, связанный с отказом от ряда основоположений философской классики. Имя Хайдеггера едва ли не важнейшее в ряду имен, которыми этот перелом обозначен. Произошедшая смена философских формаций, говоря очень грубо и очень кратко, может быть сформулирована следующим образом. Классическая философия представляет собой “мышление-о”. Философия, приходящая ей на смену, представляет собой “мышление-в”. Это неклассическое мышле­ние, или неклассическое философствование начинается с уразумения того обстоятельства, что мыслящий с самого начала находится внутри мысли­мого; он всегда уже вовлечен в то, что он собирается помыслить. Неклас­сическое мышление — это мышление, знающее о своей местоположенности. Его исходный пункт составляет то место в бытии, в котором мыслящий себя застает, или, иначе, та ситуация, в которой он до всякого акта мысли    находится (находит себя). Если — опять-таки весьма огрубление и, не­сколько модернизируя, — подытожить опыт мысли, результируемый “Бы­тием и временем”, то он может быть сформулирован так. Мысль теперь знает, что она имеет тело. А это тело смертно.

Отказ Хаидеггсра от “опрсдмечивающего” мышления, т. е. от превраще­ния мыслимой реальности в нечто противостоящее мыслящему индивиду в терминах гносеологии выглядит как отказ от субъект-объектной дихотомии. Позиция, в которую ставит Хайдеггер сознание, есть герменевтическая позиция, и заключается она в осознании изначальной взаимопринадлежности понимаемого (“объекта”) и понимающего (“субъекта”). “Неклассичность” Хайдеггера в том, что, согласно его мысли, нет и не может быть наблюдателя, находящегося вне ситуации. Описание и понимание ситуации совпадает с самоописанием и самопониманием человека. Отсюда вытекают неклассические следствия в решении основного вопроса философии — отношения мышления к бытию. В классической философии мышление (субъект, интеллигенция, дух, разум, трансцендентальное ego) самодоста­точно. Оно находится вне социального пространства и культурного времени;

и оно знает о бытии и за бытие, что это последнее есть. Оно знает, например, о том, что не все “существующее” — “действительно” (ибо “неразумно”). Задача мышления, таким образом, состоит в рационализации существую­щего, в его упорядочении и систематизации. Категории классической философии — это средства внесения в мир Порядка и Системы, а значит — средства подчинения реальности мыслящей субстанции, знающему себя сознанию, самодеятельному субъекту. Хайдеггер вскрывает основания классического мышления (“опредмечивание” и вытекающую из него уста­новку па овладение, подчинение, присвоение), выступая тем самым как провозвестник неклассического философствования.

Тем не менее я решусь утверждать, что Хайдеггер принадлежит фило­софской классике. Не потому, разумеется, что в десятках историко-фило-софских исследований он ставится в один ряд с Платоном и Кантом, но потому, что Хайдеггер не порывает с классикой (в отличие от инспириро­ванной им французской философии — Жака Деррида и других привержен­цев последовательно неклассического философствования). Стоит отметить два момента “классичности” хайдеггсровского мышления.

1) Собственная философия расценивается Хайдеггером как восстанов­ление нарушенного континуума. Сколь бы ни был критичен Хайдеггер по отношению к истории европейской мысли, сам он находится и хочет находиться внутри этой истории. Его основная интенция заключается в том, чтобы вскрыть нереализованные этой историей возможности, ее же собст­венные возможности. Потому Sprung Хайдеггера за метафизику — это прыжок к ее Ursprung. 2) Реальность для Хайдеггера изначально когерен­тна. Она пронизана смысловыми связями и потому (сколь бы сокрытой она ни была) — открыта мысли.

Мир представал в классической философии как ткань смыслов. Хайдеггер ткет эту ткань заново. Но уже сам факт, что он берется за это, говорит о его причастности философской классике с ее презумпцией когерентности реальности.

Мир, по Хайдеггеру, небессмысленен — уже потому, что в нем есть мысль. Само бытие мысли свидетельствует об осмысленности бытия.

Мне кажется, что сегодня возможны две формы отношения к классиче­ской философии: либо быть последователем Хайдеггера и заниматься ос­мыслением и переосмыслением языка метафизики, продумыванием заново ее содержаний с целью применения их к современному опыту (чем и занимался, по-моему, Хайдеггер), либо порвать с классикой.