Философия без оснований (I)

Беседа Михаила Рыклина с Ричардом Рорти

М. Р.: Впечатление от чтения Ваших книг — ощущение легкости, того, что в философии наворочено много лишнего, от чего можно без ущерба освободиться. Вы сводите на нет проблематику выражения, внутренней самости, единого, несводимого к игре случайности субъекта (само существование которого Вы отрицаете). Но и это не все. Вы также отделываетесь от проблемы представления и от допущения существующей независимо от нас внешней реальности, так называемого Мира.

Между тем даже Жак Деррида, отказываясь от метафизической трактовки этих проблем, постоянно предлагает нечто взамен. Но Вы отвергаете и эрзац-метафизику. Что же, господин Рорти, в таком случае остается от философии?

Р. Р.: От нее остается форма интерпретации. Философия становится интерпретативной посредницей между различными областями культуры; пытается предотвратить трения между учеными, священниками и политиками.

Не следует, я полагаю, ожидать от философа, что он предложит некий готовый продукт. Философы занимаются тем, что производят поверхности, смазывают, если так можно выразиться, колеса.

М. Р.: Стало быть, дихотомия между тем, что мы просто находим, застаем вовне и тем, что мы производим, сохраняет в ваших глазах свое значение?

Р. Р.: Это не так. В докладе, который я прочитаю завтра, я постараюсь показать, что не стоит придерживаться этой оппозиции, поскольку она вводит искусственный разрыв между людьми и их природным окружением.

М. Р.: Но помнится, в книге “Случайность, ирония и солидарность” Вы еще придерживались этой оппозиции?

Р. Р.: Поскольку я это делал, я ошибался.

М. Р.: Вы говорите о себе как о последователе Дональда Дэйвидсона. Что значит для вас продолжать его дело и в чем оно состоит? Я спрашиваю об этом потому, что этот философ известен в основном в профессиональных кругах.

Р. Р.: Людвиг Виттгенштейн, полагаю, куда более известен, чем Дэйвидсон?

М. Р.: Да, несомненно.

Р. Р.: Так вот, поздний Виттгенштейн стремился опровергнуть представление о том, что язык содержит в себе нечто мистическое. В этих работах он как бы говорит: “Посмотрите, это всего лишь еще один способ, каким люди приспосабливаются к своему окружению, производят действия и удовлетворяют желания”. Между вопросами, касающимися языка, и вопросами, касающимися мира, нет существенного различия. Я разделяю это положение. Язык — лишь незначительное дополнение к миру.

Дэйвидсон сделал больше других для того, чтобы дать новую формулировку языковой доктрины Виттгенштейна, более ясную и менее афористичную, чем та, которую дал ее основатель.

Так что я мог бы называть себя не “дэйвидсонианцем”, а “виттгенштейнианцем”. Но среди последователей Виттгенштейна так много разных оттенков, разных школ, что мне все-таки представляется более точным именовать себя “дэйвидсонианцем”.

М. Р.: А как Вы относитесь к мысли Дэйвидсона о том, что метафоры представляют собой “нечто лингвистически несуществующее”? Не могли бы Вы ее пояснить?

Р. Р.: Когда слово употребляется в обычном, привычном и неоспоримом смысле, мы говорим: оно обладает значением. А когда его используют странным, необычным образом, мы говорим: оно употреблено метафорически. Тогда лингвистические философы не слишком удачно восклицают: ага, значит в таком случае у этого слова есть, как минимум, два значения, буквальное и метафорическое.

Дэйвидсон, напротив, возражает: у него есть лишь одно значение, буквальное, и более никакого. И оно находит выражение в обычном использовании…