Мария Титова

Читая Лакана: реальное субъекта

Бесспорно о психоанализе можно сказать лишь то, что он вызывает к себе не имеющий аналогов интерес, и, совершенно неважно проявляется ли такой интерес в форме критики или в форме намерения использовать в работе данные психоаналитического опыта, — и те и другие попытки, как правило, оканчиваются неудачей. Приходится признать, что помимо Фрейда и Лакана вряд ли кому-то удалось стать здесь значительной фигурой. Специфика психоанализа делает его слишком беспощадным к любой недобросовестности исследователя, и подспудное стремление привить здесь собственные иллюзии или оправдать свои недостатки становится губительным для способности разбираться в проявлениях бессознательного.

Психоанализ подвергает сомнению все очевидное, любую уверенность воспринимает как корень заблуждений и поэтому заранее обрекает не неуспех поиски “твердой почвы под ногами”. Здесь царствует неустранимая загадочность, и, видимо, именно ей психоанализ обязан тем исключительным интересом, который приковывает к нему исследователей.

Собственно говоря, эту загадку психоанализ ставит в центр того, что может определять человеческую жизнь, все человеческое поведение, и можно сказать, что апелляция к загадочности составляет суть психоанализа.

Во-первых, загадка, как таковая, отсылает нас к некоторой системе означающих, к символическому уровню, где только и возможно какое-либо загадывание.

Во-вторых, загадка строится на принципиальном расхождении символического и воображаемого уровней. То, что может быть воспринято, осознано, рассказано другому, понято другим (воображаемый уровень, к которому относится формулировка загадки), вовсе недостаточно для нахождения разгадки. Загадка устраняет из цепи означающих определенное ключевое означающее, приобретающее таким образом символическую функцию. Все описания, предоставленные загадкой, отсылают нас лишь к основополагающей недостаточности, зиянию на уровне цепи означающих. Но тогда данная цепочка становится обязанной своим существованием такому зиянию, и именно здесь оформляется закон символического уровня, устраняющий из цепи означающих самое существенное.

Таким образом, вместе с символизмом в человеческой жизни возникает “брешь”, придающая человеческому существованию иной смысл нежели просто медленное умирание. Эта “брешь” является

источником желания, приписывающего центральное значение во всем человеческом опыте — зиянию, “недостающему-к-бытию” (manque-a-etre). Символизирующее отмечание, означивание создает нечто принципиально неестественное, здесь возникает то, чего, собственно говоря, не существует — желание. Так, на желании, возникающем одновременно с символизмом, построены азартные игры, где захват означающим проявляет всю свою силу и желание предстает как не имеющее аналогов в природной, естественной жизни.

“Желание” обязывает нас рассматривать свойство “быть” субъекта только в связи с “недостающим-к-бытию”, являющимся источником любого движения, оживления, всему, что может существовать на уровне цепочки означающих, что может быть фиксировано сознанием, придает смысл только то, что оттуда устранено, и поэтому реальное субъекта предстает всегда как скрытое от самого субъекта означающее. Именно открытие Фрейда придает противопоставлению означающего и означаемого двойственный характер, подразумевающий активность означающего в определении последствий, в которых само означаемое испытывает влияние индивидуальности означающего и преобразуется в результате этого захвата в означаемое.

Начиная с этого момента, захват означающим становится новым измерением человеческого состояния, поскольку не только сам человек является говорящим, но в человеке и посредством человека нечто говорится; то человеческая натура оказывается сотканной из эффектов, обнаруживающих структуру языка, для которой человек служит материалом, и таким образом на нем отражается отношение речи помимо всего, что может рассматривать психология идей.

Уточним, что само выделение связи человека с означающим не имеет ничего общего с “культуралистской” точкой зрения, в обычном смысле этого слова.

Речь идет о необходимости найти в законах, правящих на “другой сцене”, названной так Фрейдом в связи со снами — сцене бессознательного, — проявления на уровне составляющей язык цепи материально изменчивых элементов. Эти проявления задаются в означающем двойной игрой комбинации и субституции, соответственно двум составляющим означаемого — метонимии и метафоры, и именно эти проявления обуславливают формирование субъекта.

Таким образом, язык выявляет совершенно отличное от всего очевидного, измерение человеческой жизни. Акт говорения происходит в другом, сказав так, мы считаем другим место, которое возникает при обращении к речи, в любом отношении, где другой выступает. Если бы человек был только тем, что он есть, ему не было бы необходимости говорить. Обращение с речью выражает основополагающую зависимость субъекта от воли другого, который не является личностью какого-либо конкретного человека, но представляет собой внутреннюю инстанцию субъекта, его оборотную сторону, недосягаемую для него самого, но необходимую как место в структуре. И поэтому язык с равным успехом утверждает нас в другом и радиальным образом мешает нам его понять.

Речь субъекта является апелляцией к данной инстанции, это зон и молчание, призыв к Другому через речь, в форме которой человек отчаянно стремится к самоутверждению, призыв часто неискренний, с целью придать себе индивидуальность в своих собственных глазах Речь как зов и призыв, обращенный к Другому, представляет собой “запрос любви” проявляющийся как необходимость для субъекта утвердить свое свойство “быть”.

Итак, язык, придавая понятию “субъект” реальность, с одной стороны, ставит его в зависимость от воли Другого, а с другой — располагает в центре всего человеческого опыта желание. Субъект, обращаясь к Другому с “запросом любви”, ищет опору для своего существования в некотором доказательстве любви, в некотором означающем. Возникновение этого запроса связано с тем, что непостижимо для самого субъекта - с моментом выступления Другого, сочетающегося со спецификой желания, которая делает недоступным для субъекта все существенное и значимое. В символической системе Другой приписывает субъекту свойство “быть”, но желание не только лишает это свойство какого-либо конкретного содержания, но соотносит его лишь с абсолютным отсутствием, с “недостающим-к-бы-тию” (inanque-a-etre), и, таким образом, диалектика запроса любви и испытания желания становится основой бессознательной структуры и упорядочивает все человеческое развитие. Открыв то, что в бессознательном выражает субъект, мы поймем, ценой какого раскола он смог сформироваться. А человек в любом случае не может рассчитывать на целостность (“целостная личность” — еще одна необоснованная посылка современной психотерапии), с тех пор как игра смещения и сгущения, на которую он обречен в осуществлении своих функций, накладывает отпечаток па его отношение субъекта к означающему. Фаллос является привилегированным означающим этого отпечатка, где участие логоса сочетается с воцарением желания.

Желание, собственно, имеет место в любой области человеческой жизни, поскольку там присутствует символизм. Однако, означающее желания связано с сексуальными отношениями, так как это -преимущественная область желания, подтверждением чему может служить хотя бы тот факт, что даже у животных, сексуальное поведение связано с особого рода ритуалами. Видимо, секс и смерть являются преимущественными областями вне-индивидуальности, вне индивидуальной цели и смысла. Измерение этих областей невыносимо для индивидуальности, чье поведение при столкновении с этими измерениями можно обозначить как несущее печать индивидуальности залатывание бреши, зияния вне смысла.

Лакан описывает бессознательное как то, что не оформлено, не установлено, не реализовано. То, что из бессознательного фиксируется сознанием может предстать лишь в виде амбивалентных и противоречивых образов, которые сохраняют своеобразную природу, свое резкое отличие от образов готового, завершенного бытия; они уродливы, чудовищны и безобразны с точки зрения всякой “классической” эстетики, то есть, эстетики готового, завершенного бытия, они противостоят оформившейся индивидуальности.

Образы, проявления боессознательного сопровождаются потрясением. нарушением спокойствия и косности. Подобные состояния, собственно говоря, невыносимы для человеческой индивидуальности. Человеческое “я” может сформироваться лишь отгораживаясь от вечно неготового, вечно творимого и творящего начала. Как говорит Лакан, все живое от бытия субъекта находит свое означающее лишь получив <метку> вытеснения фаллоса.

В учении психоанализа фаллос является единственным подлинным символом, воплощающим собой “есть” и “нет” субъекта, его рождение и смерть. Фаллос (и через его призму — вся человеческая сексуальность) является своего рода коротким замыканием между логосом и желанием, между присутствием и отсутствием, бытием и ничто. Субъект, как таковой, возникает лишь благодаря вытеснению фаллического означающего, и тогда закон символической необходимости, действующий в человеческой жизни, ставит в отношение “или-или” человеческую индивидуальность и фаллическое означающее, мекой которого отмечены все феномены бессознательного. Поэтому любой <прорыв бессознательного> не проходит для субъекта бесследно, но сопровождает специфическими реакциями: болью, смехом, страхом, судорогой, дрожью, спазмом.

Такие реакции, соответствуя разрушению человеческой индивидуальности, его собственного “я”, опускают человека с высот его фантазий и вымыслов на землю суровой реальности. Можно сказать, что человеческое воображение является, но своей сути, набором стереотипов, индивидуальных мифов, в которых человек отгораживается от мира, замыкаясь в самом себе, страдая от появившейся вследствие такого замыкания безысходности; все живое, что может быть привнесено в устоявшийся, лишенный жизни мир миражей относится к “мозолящей глаза” действительности, к раздражающему воздействию внешнего мира; а человеческий организм, по существу, противится жизни.

Так, Фрейд в работе По ту сторону принципа удовольствия высказывается мысль, что все органические влечения консервативны, направлены к регрессу, к восстановлению прежних состояний. Все последствия органического развития должны быть, таким образом, отнесены за счет внешних, мешающих и отклоняющих влияний. Влечения “я”, человека как индивидуальности, предстают тогда как влечения к смерти, а все живое вступает в” конфликт с его “ego” . По своей природе, сексуальные отношения, влечение к противоположному полу попадают в самую сердцевину этого конфликта, и тогда любовь, эротические влечения становятся ядром любого невроза, где необходимость обращения к Другому субъекту диссонирует с влечениями “я”, с требованиями индивидуальности.

Вульгарное представление о психоанализе понимает его как объяснение всех человеческих поступков и стремлений через сексуальность. Стоит заметить, что объектом внимания психоанализа является, скорее, не сексуальность, а фундаментальная проблематичность человеческой сексуальности.

В общих чертах такую проблематичность можно описать как неизбежную связь появления желания с “кастрацией”. Желание субъекта, по своей сути, является невыразимым, оно соответствует постоянно ускользающей реальности, единственная характеристика которой — неприемлимость для сознания, вытестение. Желание касается лишь некоторого абсолютного отсутствия, “полной утраты”, manque-a-etre. И с тех пор как субъект связывает желание с фаллосом как с означающим, проявление желания влечет за собой угрозу кастарции значение фаллоса, соответственно, - это отсутствие <означающего> желания субъекта, поэтому Лакан говорит лишь о фаллической метке желания, смысл которой в том, что фаллос лишь в скрытом виде означает желание, то есть, как символ основополагающего отсутствия в пространстве означающих.

Комплекс кастрации, комплекс Эдипа нельзя понимать в том же смысле, какой мы приписываем выражениям “закомплексованный человек”, “преодолеть свои комплексы”. Комплекс кастрации — это проявление символического закона, устаняющего из цепи означающих все живое и существенное. Комплекс Эдипа — это усвоение личностью конкретного человека системы отношений, составляющих этот закон.

Существование символического уровня (который у Лакана, ни в коем случае, не является набором символов, а представляет собой лишь определенную необходимость, появляющуюся в человеческой жизни в связи с системой означающих) неизбежно ведет к некоторому “или-или”, делающему губительным для личности всякое проявление желания, а реальное субъекта предстает как его “кастрация”. Поэтому иногда упоребляемое выражение “преодолеть комплекс кастрации” означает не что иное, как “преодолеть, выйти за рамки закона символического, то есть, стать безумным”.

Только символическая система означающих обеспечивает проявление желания, поэтому Лакан говорит о необходимости применять в любой связи с аналитическим феноменом понятие означающего. Тогда любой фантазм, любая игра человеческого воображения, любые человеческие проявления предстают в виде текста, который посредством метономии и метафоры отсылает нас к желанию, лежащему “по ту сторону” цепи означающих. Так, фантазм о фаллической матери создает субъекта, для которого мать представляется способной заполнить “брешь” существования. Соответственно, обнаружение отсутствия у матери фаллоса становится переломным пунктом развития. С этого момента человек оказывается подверженным бесконечному скольжению по цепи означающих, и зияние “бреши” устанавливает зависимость субъекта от воли неуловимого другого, где фаллос является означающим желания другого.

Для субъекта становится жизненно важным соответствие этому желанию. Он стремится быть “фаллосом”, но, поскольку в пространстве означающих не может быть найдено ничего, соответствующего этому желанию другого, то фаллос присутствует на уровне цепи означающих лишь в скрытом виде и в качестве основания.

Такое отношение к фаллосу устанавливается независимо от анатомических различий. Присутствие измерения кастрации человеческой жизни независимо от пола позволило Фрейду говорить о существовании лишь одного либидо, которое по своей природе мужское. Различия полов проявляются только на уровне воплощения неизбежной сокрытости, неявности фаллоса — в форме коплекса кастрации у мужчин и зависти из-за пениса у женщин.

Сексуальность, действительно оказывается в центре построения симптома, однако, такое положение сексуальности вовсе не вносит никакой определенности, а, скорее, напротив, представляет неопределимое. Симптом как бы выстраивает символический (учитывая двусмысленность этого слова) каркас вокруг зияния загадки сексуальных отношении. Это — своего рода “ритуальный танец”, стремящийся заключить в свои рамки непостижимое, то, что находится вне-смысла, то, что находится за пределами, вне границ вопроса “зачем?”.