Колетт Солер.

Клинические уроки перехода.

10-13 июля 1994 г. в Париже состоялась 8-я Международная Встреча Фрейдовского Поля. Ее тема “Закючение лечения. Клиническая разновидность выхода из лечения.” закономерно появляется в эпоху требований рентабельности и эффективности.

Речь идет об ответе на вопрос: может ли закончиться аналитическое лечение и при каких условиях. Дебаты длятся уже почти столетие, но вписываются в изменяющуюся действительность аналитической практики. Некогда анализ длился несколько месяцев, сегодня он зачастую превышает десятилетие. Уже одно это делает законным интерес субъекта по поводу перспектив своего обращения к аналитику.

Возможность начать знакомство с теорией и практикой психоанализа с проблемы завершения лечения не представляется нам неуместной. Конец анализа — это тот решительный момент, который позволяет охватить весь горизонт психоанализа, выявить его специфику, его смысл, его тупиковые направления.

Коротко говоря, специфика психоанализа состоит в том, что он работает с субъектом, а не с объектом (с симптомом, например), и в этом его коренное отличие от психотерапии, где речь идет о том, чтобы преобразовать симптом, уменьшить его влияние, наконец, стереть его вовсе. Однако необходимо учитывать, что апеллировать к мнимой данности симптома значит упрочивать его смысл, придавая воображаемому статус реального. Такому тупику (impasse) объектного отношения в лакановском психоанализе противопоставлен опыт перехода (passe) , где уже в самом означающем акцент переносится с объекта на субъект. Центральным моментом механизма перехода является представление аналитиком своего собственного анализа. Такой аналитик-анализант (анализант — слово, принятое лакановской школой для обозначения пациента и подчеркивающее активную позицию последнего) — переходящий — обращается с запросом перехода к картели, состоящей из 4 аналитиков. Картель назначает двух проводя щ и х, двух аналитиков, выслушивающих переходящего и передающих его слова картели. Дополнение в виде двух проводящих предусмотрено для того, чтобы очистить воздействие речи, власть слова переходящего от побочных влияний, например, привлекательности его личности. И, наконец, свидетельства предстают перед судом картели, в задачу которой входит определить, имеет ли место в данных обстоятельствах опыт перехода. Однако, как и все. что касается субъекта, измерение опыта перехода остается размытым и представляет богатую почву для обсуждений. В рамках этой

дискуссии мы представляем вам статью Колетт Солер (одной из непосредственных учениц Лакана). Статья была опубликована в сборнике Как заканчиваются анализы, подготовленном к 8-й Встрече фрейдовского Ноля.

Новые клинические данные.

Название “Клинические уроки перехода” побуждает нас выделить специфику данных, обнаруженных механизмом перехода. Действительно, этот механизм изменяет перспективу самого аналитического опыта.

Со времен Фрейда все, что высказывалось о конце анализа, в основном проходило под именем опыта аналитика. Механизм перехода заставляет нас услышать новые голоса, ушами, не меняющими своей сути, — услышать об объекте, который "никогда методически не обсуждался, а именно, анализ аналитика его собственными глазами. Соответственно, этот механизм обнаруживает новые клинические данные: большая часть того, что может быть здесь замечено, не появляется нигде более, даже в непосредственном опыте анализа.

Перспектива помимо-конца анализа

То, что механизм действенней в смысле эффекта передачи, более не требует доказательств: в большинстве случаев свидетельства переходящих, такие, какими их передают проводящие, позволяют наметиться линиям судьбы субъекта, скажем, какому-то совокупному рисунку аналитического разложения; Можно ли сказать, вполне определенный рисунок разложения? Безусловно, нет, поскольку свидетельство переходящего включает снятую субъектом перспективу его собственного существования. Такая геометрия, впрочем, уже содержится в используемой Лаканом метафоре “озарения”.

Тут имеется внушительный объем клинических данных: анализ приводит большинство субъектов к мысли, и по исходе многих лет это верно, что они действительно закончили, поскольку продолжение относилось бы к порядку бессмысленного, даже невозможного. Утверждая так, в большей или меньшей степени эти субъекты Говорят об их анализе в перспективе, которую можно было бы квалифицировать как помимо-конца. Этот случай относится не ко всем, в то же время некоторые анализанты, их мы не будем здесь рассматривать, свидетельствуют об анализе, с их точки зрения, Незавершенном. Но тем самым они уже полагают завершение как возможное, как то, что может произойти; отсюда можно заключить, что для всех перспектива подчинена “положению” означающего конца - в том смысле, в каком Лакан говорит о “положении бессознательного”. Это положение оказывает воздействие на способ изложения субъектом его выхода из анализа и, самое главное, нд способ его осуществления. Останвимся на тех переходящих, которые считают, что довели свой опыт до точки разрешения. Таковые, большинстве своем (16 из 20) не спрашивают, как это делают некоторые другие, действительно ли они прошли анализ, совершенно ли они его закончили: можно сказать, что они утверждают свой переход и представляют это утверждение к контролю Школы для его подтверждения и удостоверения не в качестве простой веры, а в качестве обоснованного убеждения Здесь необходимо различать опыт конца анализа и утверждение такового. Субъект может свидетельствовать об опыте выхода. Утверждение о конце анализа напротив, относится к суждению и вводит в игру концепцию созданием который закончил субъект. Она позволяет заметить то, как субъект обучился в своем анализе и позволяет оценить степень дидактизма лечения, часто остающуюся скрытой в самом анализе.

Феномены выхода

Заметим, что сам по себе выход не обсуждается: он есть или его нет, реаль...но! (reellement /реально/-гее11е...теп1/ реальное... обманывает/). Столь долгожданный выход, тем не менее, иногда представляется в виде чего-то, переживаемого субъектом не более чем решенное, или даже как бы обрушивается сверху (“это завершено, я не знаю, почему”, “я иду к реальному завершению”).Наверное, именно это обосновывал Фрейд, полагая во всей простоте, что анализ заканчивается тогда, когда анализант и аналитик перестают встречаться. Придерживаться этого было бы немного недостаточно, но достоинство данного замечания в том, что оно указывает не на работу анализа и его продукт, а на либидинальную связь, лежащую в его основе необходимым образом. Порой теперь собирают обратные утверждения: субъект считает свой анализ законченным, не ожидая ничего более от аналитического дискурса, но он откладывает выход и продолжает встречаться с аналитиком, с которым он не может расстаться. В обоих случаях имплицитно утверждается различие между либидинальной составляющей анализа и его процессом символической переработки. Обе составляющие существуют не без связи друг г, другом, но в то же время частично расходятся. Оставим в стороне ложные выводы, когда субъект выходит из одного анализа, чтобы войти в другой, ограничиваясь лишь сменой лица, занимающего место агента дискурса: они имеют отношение к определению конца анализа лишь в смысле перипетий маршрута.

Модальности .Выход из анализа разыгрывается на уровне его движущей силы

он относится к разряду либидинального и оказывается дуществленным всякий раз, когда причина желания анализанта перестает действовать.

Такой ущерб, нанесенный ассоциативному либидо, не является лишь феноменом конца анализа: этот ущерб задан в любом прерывании анализа настолько преждевременном, насколько его таковым считают.

Его условия могут быть совершенно различными в соответствии с тем моментом процесса, к которому относится прерывание, и эти условия заслуживают отыскания и выделения в каждом отдельном случае, но они, по сути, не включены в разряд оснований. Безусловно, субъект может желать выйти из анализа, потому что он удовлетворен достигнутыми навыками благополучия или знанием, то же самое возможно и по сторого противоположными причинам, в результате обесценивания тех же навыков, поскольку он скажет, что ото не важно” по сравнению с тем, на что он рассчитывал. Но вовсе не это принимается в расчет. При наличии всех оснований для быстрого прекращения анализа субъект может продолжать анализ в течение долгих лет, и желания покончить с ним ни для чего не достаточно.

Для того, чтобы субъект вышел из анализа, необходимо, чтобы ослабла столь живо ощущаемая столькими анализантами, и часто в течение стольких лет, невозможность раскрепощения от принуждения трансфера, приковывающего анализанта к аналитическому дискурсу. Тогда открывается либо новая возможность выбора, способная, впрочем, дать место новому подъему инвестирований либидо, или инверсия невозможности, которая превращается в невозможность оставаться в аналитическом дискурсе — по крайней мере, на месте анализанта. Невозможный, возможный или почти необходимый, в соответствии с тем, как определяет и переживает его анализант, выход разыгрывается на уровне приведения в действие или нет причины желания. Остается выделить то, что отличает и определяет выход путем перехода.

По ту сторону депрессивной позиции

Механизм перехода предоставляет нам возможность испытать Широко понимаемый тезис, согласно которому в общем ожидаемый, но долго остающийся невозможным выход дается субъекту лишь через преодоление траура (см. М. Klein и М. Balint, к которым присоединяется Лакан, утверждая, что момент перехода обладает чертами депрессивной позиции).

В самых разнообразных случаях, картель, или четверка ее участников, могла бы удивиться, не обнаружив этого измерения траура в центре свидетельств, особенно у мужчин. И это полная противоположность словам анализантов, высказанных в самом анализе, -а таковые указывают в финальной фазе на навязчивые мысли, печаль потери и разлуки. Не то, чтобы переходящие ничему подобному не возволяли обнаружиться, но он упоминают об этом как бы для сведения (ради проформы), впрочем, скорее женщины, чем мужчины, и мы к этому еще вернемся.

Что это, артефакт механизма, вынуждающий переходящих защищать в порыве свой переход, или просто эффект времени?

Траур по надеждам, относящимся к трансферу, в реальности неминуем по ту сторону счастливых терапевтических последствий производимых сказанным анализанта. В реальности следовало бы различать многие трауры от единственного, но если пренебречь этим отличием, то можно сказать, что каждый переходящий упоминает просто-напросто то, от чего он должен был отказаться в процессе анализа. Названием чего могут служить разные слова: любовь знание, власть, гарантия бытия или обладания, забота Другого, со стороны отца или матери, в зависимости от конкретного случал, Всегда крах запроса устанавливается фазой отказа. Этот крах может •быть более или менее шумным в зависимости от субъекта, более или менее рельефным в разложении, в соответствии с прочностью багажа знаний и улучшением благополучия в процессе анализа, но он неминуем и придает некоторым переходящим стиль субъекта, возвратившегося с небес иллюзий, чти потери иногда кажутся в итоге более весомыми, чем выгоды.

В то же время переходящий, считающий себя способным отдать отчет о конце анализа, обычно не находится уже во времени обнаруживания безысходности своего запроса: печаль, оформляющая крах этого запроса, уже преодолена и субъект уже перешел за пределы (очутился по ту сторону) депрессивной позиции.

Удовлетворение выхода

Выйти из аналитического дискурса значит выйти из трансферного запроса. То, что такой запрос может появиться где-либо еще или позднее, не является в данном случае возражением. По-видимому, этот выход предполагает специфическое удовлетворение, часто более ощутимое в свидетельствах, чем выражение отказа, относящегося к предшествующему времени. Это не артефакт механизма, а, скорее, реорганизация либидо, которое высвобождается в выходе для других целей, будучи раньше полностью поглощенным в аналитическом дискурсе. Неважно, будет ли оно задействовано в работе, любви или новом порыве сублимаций, субъект испытывает нечто вроде прилива желания. Один окунается в долгие исследования, другой захвачен буйством новых любовных увлечений, третий возвращается к искусствам своей молодости, или все это сразу.

Часто задают вопрос, что изменил анализ для субъекта. Однако отметим, что расстаться с анализом — это изменение, отличное от всех предыдущих, и оно неминуемо в конце анализа. Когда анализант освобождается от удовлетворения, получаемого в анализе, когда аналитик перестает быть причиной желания и в то же время адресатом запроса субъекта, возникает ощущение, что он вновь обрел свободу и новые возможности. Признаем же в этом трауре по объекту “субстанциальную” движущую силу, как говорит Лакан в L'etourdit, того, что мы можем назвать терапевтическим эффектом выхода. Этот эффект не слишком длителен, но многие переходящие ярко выделяют его, скорее, как маньяко-, чем депрессивный, подводя сравнительный итог до и после. Отметим также, что это завершающее переприменение либидо отчасти расходится со степенью исполненности анализа. Что легко подтверждается следущющим: субъект может быть более или менее удовлетворен тем, что его анализ произвел относящегося к знанию или предварительным изменениям, но, во всяком случае, он удовлетворен тем, что покончил с ним.

Выход, представленный в суждении

Выходы, которым переходящие придают ценность перехода, предстают перед судом картелей.

Что же здесь может быть фактически констатировано, если не шок перспектив? Обратимся к уровню чисел, наиболее объективируемому. Для той картели, что прослушала 27 переходящих, среди который 16 утверждали о конце анализа: три номинации аналитика Школы. Пропорция не сильно отличалась бы, если рассмотреть всю совокупность механизма. Отбор велик, и он имеет парадоксальное воздействие: во имя конечного анализа в если не бесконечный, то очень продолжительный анализ вовлекается определенное количество переходящих, считавших, что они смогли завершить анализ.

Значит ли это, что переход так редок? Или, может быть, проводящие не слышат его или, еще хуже, картели не распознают этот переход?

Весь вопрос состоит в том, чтобы узнать, какого ответа или какого решения добился субъект в поле символического в момент его выхода из аналитического дискурса. Выход может быть оценен с тех пор, как анализ является конечным процессом. Он является таковым, поскольку операции символического ограничены и определены. Точнее, поскольку эти операции могут быть доведены до точек невозможности, равноценных точкам реального в символическом; что анализ, как однажды очерченные ресурсы символического, можно считать доведенным до конца, но точно также, посредством краха желания, анализ может фактически закончиться, так и “не загнав в угол” символическое.

Отсюда видно, как важно для Школы договориться о некоторой системе логических ресурсов символического применительно к реальному.

Установлено, что фактически все, картели и переходящие, ставят вопросы относительно выхода в двух направлениях: в направлении эпистемических решений, полученных из символического, и -изменений субъекта. Выясняется, к какому заключению и какому состоянию субъекта привело лечение.