Возвращение лживого настоящего

(Гуссерль, Эдмунд. Феноменология внутреннего сознания времени. Собрание сочинений. Том 1. Гнозис 1994)

Schaudert uns nicht vor diesen Tiefen? Wer hat sie emstlich zum systematise hen Thema gemachtin den Jahrtausend der

Vergangenheit, wer hat an die ersten Reflexionen ernes Augistin ankn up/end an den Weg zu den “M'uttem” sein Leben gereagt? Husseri Ј., Manuskripten В 1 14 XIII, S. 22

Когда умирают кони — дышат В. Хлебников

То, что отличает “Лекции по феноменологии внутреннего сознания времени” — это шокирующая простота (та святая простота, сказавшаяся в восклицании Св. Августина в XI книге Исповеди, маргиналиями к которой, собственно и являются “Лекции...” (См. Предисловие R. Bernet в Husseri E., Texte zur Phahomenologie des inneren Zeitbewussrseins (18.93-1917). Hamburg 1985. S. XI.)) их предмета (анализ восприятия тона) и принципиальная визуальная его непредставимость. В “Лекциях...” происходит разложение восприятия на его временные структуры. Временение выступает как основной прием феноменологического метода.

Мы, познающие, говорим о временных структурах восприятия предмета (процесса), потому что восприятие предмета не дается нам интуитивно, как откровение, а конституируется нашим внимающим обхождением предмета, положенным на наше историческое, горизонтное, знание. Внимание здесь - наше открывание сознания предмету, предъявление нашей открытости к взаимности; ведь открытость и ясность есть взаимоотношения, взаимоотношения до-исторически единого существа.

Восприятие есть и будет временно, поскольку наше созерцание не есть мыслящее. Феноменологическая редукция есть шаг к конституированию созерцания как мыслящего. Для этого близость с предметом должна стать предельной, т.е. такой, чтобы не было нужды промысливать дистанцию как препятствие; но, с другой стороны, сохранить себя как дистанцию. Иначе, предмет умирает. Там, где был он, становится “я”. Начинается собственная история “я”, которую “другой” ученик Брентано — Фрейд, — наделив судьбой нарциссического “я”, обозначил как тупиковую (вместе с предметами уходит и “объектное либидо”, собственно сексуальность — мотор человеческой истории (См. Zur Einfiihrung des Narzissinus. GW X).

Но, столь же хорошо, как и то, что “бессознательное есть неосознанное сознательное” 1, мы знаем и то, что внутренний мотор собственно истории чело-Замечание Didier Anzieu (L'auto analyse de Freud. P.1975. p. 115), о том, что Брентано развивал “философию, основанную на интенциональности — так века, т.е. истории трансцендентального “я” — есть его рефлексивное движение (Манускрипт С 10; Held К., Lebendige Gegenwart. Koln 1968. S. 134), что тематизированная и проясненная сексуальность есть трансцендентальная чувственность. И, равно, как пути вверх должен предшествовать путь вниз, самоанализ “видящего”, анализ способа его видения должен предшествовать истолкованию его видений. Невозможно представить путь этого самоанализа визуально: те движения онтологизации и онтификации, которые его обозначают могут быть лишь воспроизведены лично. Лично, потому что сексуальность умерла (радикально проблематизирована) и оставила “личность” одинокой. Семеро белых волков с внимательными глазами членов Комитета, захватив с собой ореховое дерево, скрылись за кулисами, оставив “первичную сцену” пустой. Грядущей катастрофой восприятия перед нами открылась перспектива будущего, в чьей дали “моя” наивность сменяется “нашей” анонимностью, где “Я” есть “Другой”, а “Другой” есть “Бог”.

Хайдеггер, со-издатель “Лекций...”, предпосылает им свое вступительное слово, где все понимает просто: “Лекции...” имеют предметом анализа простейшие акты познания — восприятие, фантазия, образное сознание, память, временное созерцание, проблематику самоконституирования “феноменологического времени” и интенциональный характер сознания времени вообще; являются таким образом парным ко 11-му тому Логических исследований чтением. Однако, парным к “Лекциям...” (1928) чтением с не меньшим правом, можно назвать и само Бытие и время (1926), коль проблематика этой книги есть “лишь перенос проблематики феноменологической”. Если Ego соответствует Dasein, то форме сознания настоящего “Теперь” — открытие смерти, становящейся единицей времени; потоку времени — неизбывность зова совести. Пусть эта функциональная аналогия не позволяет увидеть поток временения, она тем не менее помогает помыслить его, помыслить себя при помощи его образа. “Нужно понимать время как субъект и субъект — как время”,— как пишет другой “трансцендентальный антрополог” Мерло-Понти. Пусть ни одно, ни другое не видно глазу: они делают видимым, позволяют глазу видеть. Мерло-Понти пишет: “Время — это единое движение, согласное с собой во всех своих частях, подобно жесту, который охватывает все мускульные сокращения, необходимые для его реализации”. (Феноменология восприятия. Временность). В не просто последует А, чтобы затем быть смененным С. Эти моменты восприятия в себе обладают полнотой достаточного основания, и способностью, разрывая тождественность “я”, вновь и вновь соединять его в актуальном “теперь” со всем одновременным ему миром, но также и возвращать ему его самого и все прошлое, через возможность обратного движения и идентификации прошедших, но удерживаемых сознанием мест “теперь”. Каждое восприятие по самой своей форме есть катастрофа; и именно так, катастрофически мы воспринимаем мир, где “я один”. Но каждое восприятие, пассивным синтезом перехода соединяя меня со всем бывшим и, вообще, “другим” для меня оказывается для меня и спасительным. Сказать: “имеется пассивный синтез”, значит сказать: “время и я одно”. В этом нет целеполагания, но есть высшая телеология. Композиция временtния воплощена в свободе его пассивности. Для аналогии можно указать на сердцебиение, хотя эта метафора не покажет нам много.

Мы чувствуем, как дышим... (Блонский). Когда Выготский говорит о том, что композиция рассказа Бунина воплощает “легкое дыхание” расстроенностью своей формальной поступи, его слова — лишь свидетельство успеха автора, сумевшего “вместо мучительного напряжения” вызвать испытывание “почти болезненной легкости”. Создавая эмоциональный фон, поэт заставляет нас тратить дыхание скудно или, наоборот, разом опустошает наши легкие; тем временем, “психолог искусства” иллюстрирует закон уничтожения формой содержания при изъятии главного к фабуле означающего. Дж. Сантаяна из ссылки намекает на то немалое общее, какое имеет наслаждение дыхания “с нашими высшими и наиболее трансцендентальными идеалами”. Но “Лекции...” не имеют фабулы, у них нет ни автора, ни героя; их идеал — свободное претерпевание. Тем не менее, вопрос о позиции чтения “Лекций по феноменологии внутреннего сознания времени” является вопросом обуникальности, возможности конституирования той системы дыхания, которая соответствовала, или может соответствовать чтению “Лекций...” К сожалению, никто из курсантов Гуссерля не позаботился о том, чтобы принести в аудиторию пневмограф, и мы не имеем записи дыхания Гуссерля-лектора. По конспектам Э. Штайн, возможно, проективно констатировать, что письменное переложение “Лекций...” предполагает стремление читающего бесконечно конституировать систему все более глубокого дыхания, в протенциальной фазе вдоха которого захватывался бы весь доступный познанию мир, рефлексивно гармонизируемый в ретенциальной фазе выдоха; тем временем как в неуловимом “Zwischen” этих фаз царствовала бы полнота единства человека и мира, меня и другого.

Впрочем не будем спешить с выводами, чья строгость может быть подкреплена лишь посредством интертекстуального герменевтического истолкования поздних диктантов Гуссерля, прежде всего Манускриптов С.

О. В. Никифоров