Мераб Мамардашвили

О психоанализе *

Здесь много путей, по которым можно пойти и многочисленные проблемы возникают, они возникают в связи с психоаналитической революцией. Из них я возьму лишь те, которые относятся к характеру аппарата психоанализа, концептуального аппарата. Коротко помечу одну основную особенность этого аппарата. Она состоит в том, что аппарат психоанализа носит в самых существенных своих моментах и решающих мысленных связках символический характер, что и является источником многих недоразумений. Поскольку психоанализ, родившись на рубеже веков, родившись в рамках традиционной культуры позитивного научного знания, в том числе и эволюционистского, биологического и т.д., ассимилировался согласно интеллектуальным навыкам, навыкам классической науки XIX века. Ассимилировался он также и в культуре, согласно наглядному языку и предметному языку, который обычно в культуре всегда циркулирует; преобразовывался согласно устоявшимся и до психоанализа существующим традициям и теориям. Скажем, теориям биологической науки или психологической науки, неврологии и т.д. И основное новое понятийное содержание психоанализа, роднящее его скорее с такими явлениями в научной культуре XX века, как теория относительности, квантовая физика, ускользало от внимания. Тем более, что появление психоанализа было некоторым шоком для почтенной, буржуазной в классическом смысле этого слова, культуры (ну, если под словом "буржуа" понимать этимологический смысл этого слова, а не чисто классовый), имея в виду определенную этику, определенную традицию и прежде всего этику такую, которая ряд явлений человеческого поведения и психики, и сознания исключало по цензурным соображениям из поля своего внимания и из объектов возможного разговора. Последняя причина, уже в основном не действует в западной культуре, но продолжает действовать в российской культуре, где всякий разговор о психоанализе, независимо от содержания, блокирует ся просто цензурой нашего привычного российского сознания, я имею в виду не какую-нибудь внешнюю цензуру, а саму структуру нашего языка, на котором мы говорим, наших мысленных привычек где мы все явления, связанные с сексуальной жизнью, стыдливо избегаем и не имеем даже языка, чтобы говорить о них, если бы даже захотели и нам разрешили бы о них говорить. Ну, скажем, в русской литературе, по ее традиции трудно себе представить хорошее в смысле художественном, эротическое описание. [Оно] почти что невозможно, просто по свойствам самой языковой традиции, которая пока еще устойчива и не склонна к каким-либо изменениям, или во всяком случае ее трудно допускать в свою толщу. Очевидно, что такой хулиганский характер психоанализа, как он был воспринят почтенной культурой начала XX века, был не основной причиной недоразумений связанных с ним. В основном недоразумения шли, конечно, не от тех, кто отталкивался от психоанализа, не принимал его, а от тех, кто принимал его. И принимали его как замечательное, манящее, дразнящее открытие тайных глубин человеческого существа, каких-то слоев, лежащих на уровне той связи, которая связывает воедино и человека и весь остальной животный мир, и в которой под внешним благополучием, благополучным сознанием содержатся чудовищные вожделения. Какие-то “ночные чудовища”, которые при свете дневного сознания скрываются и не видны, а ночью сознание, будь то сон или безумие, заболевание, — с “ночью сознания” они выходят на поверхность. И теория Фрейда казалась прежде всего разоблачительной теорией, [которая] вводит высшие проявления человеческого духа, помеченные знаками самых высоких ценностей, [и] сводит их к человеческому “низу”. И во-вторых, [она] была понята как теория, воспевающая силу инстинктов, прежде всего самых сильных человеческих инстинктов, конечно, сексуального инстинкта, потому что это инстинкт, структурированный вокруг продолжения человеческого рода, и тем самым самый сильный из них. И вокруг этого была построена масса романтических представлений о том, что нужно освободить инстинкты. То есть одни кричали, что нужно освободить, а другие кричали, что их нужно загнать назад, что не нужно выпускать их из этого ящика.

Короче говоря, фрейдовская теория была понята как биологическая теория, и новизна психоанализа состояла якобы в новизне взгляда на человеческое существо, в котором оказался важным не “верх”, а “низ”. Все это, на мой взгляд, гора недоразумений. У самого Фрейда, конечно, присутствовали, в силу привычек его [как] позитивного ученого XIX в., чисто эволюционистские биологические представления о человеке. Можно найти ряд экскурсов такого рода у Фрейда-Сама структура ассоциаций и запас слов, вступающих в эти ассоциации у Фрейда, был чисто позитивистским. Конечно, в этом позити

вистском свете он сам некоторые вещи осмыслял так, что давал по-вод для подобного рода истолкований, о которых я говорил. Но психоаналитическая работа, проделанная Фрейдом, сначала на себе, а потом оформленная в виде школы или секты врачей, которые особым образом посвящались в эту секту, поскольку Фрейд проделал на себе так называемый дикий психоанализ, т.е. первичный психоанализ, потом запретил, т.е. в этике психоанализа содержится запрет так называемого дикого психоанализа, — психоаналитиком может быть только тот человек, который с свою очередь подвергся психоанализу другим человеком, уже практикующим психоаналитиком; появление этой странной вещи, называемой психоанализом, было действительно революцией в интеллектуальном инструментарии, которым мы располагали к началу XX века. Есть ряд особенностей этой революции, которые роднят психоанализ в плане онтологических или философских проблем с аналогичными какими-то сдвигами и смещениями, происходившими вообще в науке и способе мышления в XX веке. Я возьму один основной стержень, вокруг которого я попытаюсь дальше рассуждать.

Стрежнем является следующее простое различение, которое позволит мне взять из Фрейда то, что мне кажется [интересным]. Я могу, естественно, ошибаться, но мне кажется самым интересным в философском отношении у Фрейда и вообще в психоанализе различение между физическими явлениями и сознательными явлениями. В каком смысле? В одном фундаментальном смысле. Вся современная наука, называя современной наукой ту, которую мы унаследовали к началу XX века, покоится на резком утверждении, что для нас постижимы, научным образом могут быть воспроизведены, и следовательно обладают рациональной структурой, определенного рода явления, имеющие место в природе, в мире. Это — физические явления. Явления же, которые связаны, и мы знаем об этом, и этого нельзя избежать, с понятиями о первых, т.е. о физических явлениях, и которые сопровождают любую нашу возможность проникнуть в физические явления, эти явления, называемые сознательными, т.е. вот те, которые сопровождают анализ физических явлений, они в принципе не укладываются в ту же самую картину мира, которая рисуется точной наукой или физикой, и не поддаются рациональному анализу. То есть научно мы знаем в мире о том, о тех явлениях, которые физически в нем имеют место, и мы не знаем научно о тех явлениях, которые несомненно имеют место в мире и которые являются сознательными явлениями. Сознательные явления характеризуются, в отличие от физических процессов и действий, имеющих место в мире, прежде всего [тем], что все сознательные действия связаны с индивидуализацией действующего агента или предмета, объекта действующего. Он индивидуализирует себя в самом этом действии, и, во-вторых, экранирует себя. Этот экран называется сознанием. Такие явления в физическом мире не встречаются. Они встречаются в мире сознания. Вот это самое грубое различение. Так вот, значит, об одних мы знаем научно, можем в них проникать, а вторых мы не знаем научно, в силу свойств индивидуализации и экранизации.

В этом заслуга Фрейда, и на этом основывается резкое различе ние, вернее, даже не различение — разрыв между физическими нау. ками и науками о сознании. Этот разрыв до сих пор наблюдается Мы не умеем еще в одном гомогенном языке, т.е. таком языке, который выполнял бы правила однородности, которые требуют от него физика и математика, мы не можем в языке, который оставался бы однородным, говорить одновременно о физических и сознательных явлениях. О чем, кстати, свидетельствуют некоторые забавные парадоксы в квантовой механике, где особым образом стоит проблемы сознания. Так вот, заслуга Фрейда была в том, что он был первым в XX веке, кто попытался ввести сознательные явления в область научного рассмотрения. То есть в область такого рассмотрения, где [об обоих этих явлениях], сознательность которых не отрицается, не элиминируется и не редуцируется, можно было бы говорить объективным и контролируемым образом. Тем самым я хочу сказать, что в действительности основной проблемой психоанализа является не бессознательное, а сознательное. То есть сознание стало проблемой. Здесь под проблемой имеется в виду нечто, над чем начинают ломать голову и это ломание головы продуктивно, т.е. приводит к каким-то результатам, новым понятиям и к новым представлениям. Фрейд сделал шаг к объективному анализу сознательных явлений, открыв явления, которые было бы можно назвать смешанными явлениями или явлениями третьего рода. Я сказал, что есть физические явления в составе мира и есть сознательные явления в составе мира, а оказалось, что есть еще и смешанные явления в составе мира. И вот это выявление смешанных явлений, или явлений третьего рода, и выработка соответствующих методов анализа такого рода вещей, произвела некоторые преобразования во всей классической методологии физической науки, поскольку под физической наукой я понимаю всякую науку. В той мере, в какой она наука, она физика. Что я имею в виду?

Я начну тогда с простого примера, чтобы как-то лучше двигаться. Введем сначала одну посылку. Ход, вот к этим явлениям, о которых я говорил, начинается с того, что появляется и реализуется идея, что в самом сознании, не выходя за рамки сознания, возможны и существуют, действуют неконтролируемые неявные механизмы и зависимости. Не те, которые вне сознания лежат и на сознание действуют, трансцендетные сознанию, нет, в самом сознании есть неявные механизмы и зависимости.

Пример к введению вот этой посылки, которую я пока ввел кратко и не разъясняя. Один джентельмен, [которого], очевидно, (как потом окажется или оказалось) возмутило какое-то явление или обстоятельство, событие, сообщая о котором другим, сказал, по-русски говоря, так: обнаружилось какое-то обстоятельство или выступило какое-то явление. По-немецки это zum vorschein kornmen. (Vorschein -значит, выйти на передний план, выйти на сцену.) Это стандартная стилистическая конструкция в немецком языке. Употребляя ее, чтобы сказать о чем-то, о каком-то явлении, на которое [джентельмен] хо' тел обратить внимание (при чем он не собирался высказывать никакой оценки этому явлению, он просто формально говорил о том, пользуясь этим стилистическим построением, что вот явление появилось, оно имеет место, выступило на передний план), он сказал: zum vorschwein gekommen ist. Ну, “швайн” вы, конечно, знаете. Всякий школьник, начавший учить немецкий с третьего класса, знает, что такое “швайн”. Zum vorschwein... это так называемый lapsus linguae, который Фрейд первый и изучал. Lapsus linguae, lapsus calami, т.е. описки, оговорки и т.д. Такой вот “монстр”. Такого слова в немецком языке не существует. Есть vorschein, есть Schwein, а вот такого чемоданного слова vorschwein, которое имело бы еще смысл, такого слова не существует. Это совмещение нескольких слов, но живущих своей определенной жизнью. Какой жизнью? Жизнью симптома. Вот это показывает, что, в действительности, не зная и не отдавая себе в этом отчета, думал человек, произнося эту фразу. Он считал, вот то, о чем он хотел сказать, большим смыслом, и он это и сказал. Вернее, не он сказал, это сказалось. Значит, мы имеем здесь две вещи. Значит, нечто, что говорится помимо или через прямо говоримое, отличается от этого прямо говоримого. Следовательно, мы имеем некоторые прямые аналитические объекты мысли и имеем какие-то другие косвенные объекты мысли, которые высказываются через первые, отличаются от них и, в-третьих, являются действительным содержанием первых. Т.е. действительным содержанием сказанного аналитически прямо, ясного содержания сознания, было другое, скрытое содержание. И проблема, раз она существует, состоит в том, чтобы нам уметь его обнаруживать. А ведь можно и не уметь, потому что описки, оговорки были известны давно, они считались просто мусором, отходным материалом, сбивом в общем нормальной работе психического аппарата. То есть случайностями, которые бывают при всяком процессе и в котором можно участвовать. А взять эту случайность как нечто существенное и сквозь нее увидеть что-то — это было как раз заслугой Фрейда. Так же мы со счетов сбрасываем сны, как такие неупорядоченные, сбивчивые формы работы нормального сознания. Ну, просто мы спим, и сознание вытворяет там неконтролируемо все, что угодно, и это все не имеет значения. Отходный, побочный продукт. Нет, наоборот, Фрейд все это переворачивает.