Лакан с птичьего полета

Статья П.Качалова Лакан: заблуждение тех, кто не считает себя обманутыми, помещенная в N 3 философско-литературного журнала “Логос”, обращает на себя вниманием уже названием своим, по-лакановски двусмысленным и провокационным. Не о читателях ли Лакана (в числе которых, между прочим, вполне может оказаться и сам г. Качалов) идет здесь речь? Во всяком случае, первая фраза текста (“Сочинения Жака Лакана, французского психиатра, прославлены своей герметичностью и неудобочитаемостью”) прозрачно намекает на такую возможность. И в первую очередь опасаться следует, по-видимому, русской публике, которой “открытие Лакана еще только предстоит”. Это и естественно: “мэтр никогда не давал себе труда “обращаться к идиотам”, то бишь “систематически излагать свои взгляды в книгах, ориентированных на среднего потенциального читателя”. Остается благодарить г. Качалова, взявшего эту неблагодарную задачу на себя.

Статья его действительно представляет собой сжатый очерк учения французского психиатра и его психотерапевтической техники. “Знакомьтесь: Лакан” было бы подходящим для нее заглавием. Статьи такого рода слишком кратки, чтобы дать связное представление о взглядах мыслителя и раскрыть их внутреннюю логику, задача их не в глубине характеристики, а в ее точности. Задача, при кажущейся скромности своей, очень ответственная: захочет ли читатель продолжить предложенное ему знакомство во многом зависит от автора статьи, которому он, особенно в условиях отсутствия переводов и малодоступности текстов, волей-неволей вынужден доверять. Именно с этим чувством привычного советскому читателю доверия к печатному слову мы и парили над развернутой перед нами панорамой лаканов-ских категорий, когда внимание наше неожиданно привлекло странное обстоятельство, заставившее нас опуститься на почву подлинника. Представьте себе, скажем, что вы встречаете статью о Платоне, где утверждается, со ссылкой на Теэтет, будто для Платона “все есть движение, и кроме движения нет ничего”. Разве не удивило бы вас то обстоятельство, что Платон оказался бы адептом школы Протагора — того самого философа, с которым он постоянно полемизирует? Обратившись к тексту и сколь-нибудь внимательно прочтя его, вы, конечно, сразу поняли бы причину ошибки: Сократ действительно этот тезис высказывает (15ба) и, подтвердив его вескими аргументами, ехидно осведомляется у собеседника, получил ли тот от его рассуждений “наслаждение и удовольствие”? На что тот, в явном смущении от преждевременно полученного удовольствия, растерянно отвечает, что даже он может сообразить, свое ли мнение Сократ доказывает (156с). Увы, но должны признаться, что именно такого рода удивление испытали и мы при чтении работы г. Качалова, а спустившись с высот его статьи, откуда учение Лакана представляется ясным, как на ладони, на текст “Ecrits”, обнаружили, что в положении Теэтета очутился наш автор, так что удовольствие, испытанное им при чтении Лакана оказалось не менее преждевременным, чем наше собственное при чтении его статьи.

Место статьи, о котором идет речь, бросается в глаза уже тем, что с остальным текстом вяжется так же мало, как мало вяжется цитированное выше суждение Сократа с контекстом платонова учения об идеях. Автор пишет буквально следующее: “Лакан по-своему прочел формулу Фрейда “wo Es war, soil Ich werden”, традиционно переводимую как “где было Оно, там должно стать Я”. Желая, по его словам, сохранить “досократическое звучание оракула”, он предложил новый перевод: “Le moi (de 1'analyste, sans doute) doit deloyer le sa (du patient, bien entendu)”, что в переводе звучит так:

“Я (аналитика, без сомнения) должно вышибить Оно (пациента, само собой)”. Такой перевод, где Я и Оно становятся предикатами разных субъектов, Лакан обосновывал особенностями употребления немецкого артикля”.

Подозрение здесь сразу же вызывает отсутствие французского текста того “традиционного перевода”, которому “новый перевод” Лакана противопоставлен. Обратившись к работе Лакана, на которую наш автор ссылается, читаем: “Возникающая с пропажей субъекта, бессмыслица эта (речь в предыдущей фразе идет о бессмыслице, “возникающей при обращении субъекта в означающее” — А. Ч.) относится, тем не менее, именно к сфере Другого. Об этом стоит упомянуть, ибо отсюда следует, что сфера бессознательного по праву достойна занять, скажем так, место аналитика, и даже буквально: его кресло. Достойна в такой высокой степени, что кресло это следовало бы предоставить ему “символическим жестом”. Так обычно говорят, имея в виду жест протеста — обернувшегося бы в данном случае вызовом тому запрету, что столь мило выдал себя в буквально источающем ту au.a<ha (невежество А.Ч.), которую воплотила собой принцесса во французском психоанализе, грубом франглийском (позволил себе это слово) лозунге, где вместо досокра-тического тона фрейдова завета wo Es war, soil Ich werden звучит фальшивое:

le moi “мое Я, “эго”, требующее при себе глагола в 3-м лице — А.Ч.) (de 1'analyste, sans doute) (аналитика, конечно) doit deloger (должно изгнать, букв.: выжить) le sa (id, Оно) (bien entendu du patient) (разумеется, пациента)”. (Ecrit, p.842).

Итак, о пресловутом “традиционном переводе” тут вообще нет ни слова, хотя, как увидим, след к нему все же можно найти. Перевод, который Качалов приписывает Лакану, воплощает для последнего как раз “американский” (“франглийский”) подход к психоанализу, ему самому совершенно чуждый, и принадлежит некоей принцессе, в которой без труда узнается Мария Бонапарт, французская переводчица Фрейда, заслужившая у Лакана этот лестный титул благодаря своей фамилии. Именно ее перевод и был тогда “традиционным” (впоследствии, с легкой руки Лакана, количество их столь умножилось, что Раймон Кан, предпославший эту фразу Фрейда в качестве эпиграфа своей работе о субъекте (Revue Fransaise de la Psychanalyse, 1992, N 3), предпочел не переводить ее вовсе, написав в примечании: “переводов столько, сколько психоаналитиков”). Вводя слово “франглийский” Лакан как раз и указывает на связь своего перевода с чужой — англоязычной — традицией. Этот английский перевод можно найти у Лакана в другом месте (р.417):

where the id was, there the ego shall be, и в нем без труда узнается “традиционный” перевод, процитированный на русском в статье Качалова. Перед нами, как видим, явное недоразумение, но недоразумение, одним духом переносящее Лакана через океан, аккурат в лагерь его противников. Чтобы сомнений в истинной позиции Лакана не оставалось, отсылаем читателя к стр. 418 “Ecrits”: “Нельзя не подивиться, какой черт дернул автора существующего французского перевода передать эту фразу...” (далее следует знакомый нам перевод “принцессы”).

Что касается слов в скобках, делающих Я и Оно “предикатами (? — впрочем, понятно, что г. Качалов имеет ввиду) разных субъектов”, то они представляют собой иронический комментарий Лакана к переводу “принцессы”, выявляющий зависимость его от “эго-анализа”. О том, как происходит в этом анализе “превращение” “Я пациента” в “Я аналитика” Лакан подробно рассказывает, скажем, в статье Variantes de la cure-type (“Ecrits”, p.338). Никакой связи этого комментария с особенностями употребления немецкого артикля нам найти не удалось.

В заключение, однако, нам все же хотелось бы сказать несколько слов о том, как на самом деле переводит Лакан формулу Фрейда — и вот здесь пресловутые “особенности” действительно играют очень важную роль. Один из вариантов перевода есть, кстати, в той самой работе, которую мы здесь рассматривали: “1а ой c'etait, la comme sujet dois-je advenir” (“Ecrits”, p.864). “Там, где было, там должен (глагол во французском стоит в 1-м лице) я в качестве субъекта явиться на свет”. Гораздо более детально, однако, обсуждается этот перевод в статье “Chose Freudienne “ (“Ecrits”, p,417), к которой мы теперь и обратимся.

Прежде всего, Лакан обращается внимание на то, что говоря о “Я” и “Оно” как инстанциях топики субъекта Фрейд всегда употребляет определенный артикль, в то время как в формуле этот артикль отсутствует. А это значит, что перевод “id” и “эго”, или “moi” и “са”, или “Я” и “Оно” заведомо не отвечает мысли Фрейда, который, по Лакану, отличает “Ich” (подлинный субъект бессознательного, которому у Лакана соответствует личное местоимение первого лица je, требующее при себе глагола в первом лице) от das Ich, “слагающегося в ядре своем как последовательность отчуждающих идентификаций (у Лалана, т.н. независимое личное местоимение первого лица, moi, не выступающее как субъект глагола в первом лице и используемое в конструкциях типа “это-я”). Итак, в месте (wo, где, указывает именно на место), где Es, субъект (Es по-немецки означает “Оно”, но в то же время и букву “S”, первую букву слова Subjekt - означающее в переводе Лакана воистину начинает говорить как подлинный субъект, само за себя) war, был (следовательно, говорит Лакан, речь идет о месте ничего иного, как бытия) soil, должен (в моральном смысле) Ich, я (с глаголом в первом лице, как раньше говорили: я есмь) стать, “то есть не просто возникнуть или явиться, а именно произойти из этого самого места как места именно бытия”. Но как передать по-французски немецкое Es таким образом, чтобы и здесь заставить его заговорить? И Лакан поступает так. Сначала (первый шаг) французское “sa”, “это”, передающее у принцессы немецкое “Es”, сливается с глаголом etre, “быть”, образуя естественную для французского языка безличную форму c'est (напр., “c'est froid”, холодно), что примерно соответствует в русском редукции “было оно” или “было это” в простое “было” (где было, там...). Затем (второй шаг), “с'” заменяется на омофоничное ему возвратное местоимение “s'” (первая буква слова sujet, субъект) и c'etait превращается в несуществующее возвратное s'etait, “былось”, выражающее для Лакана “модус абсолютной субъективности в его открытой Фрейдом абсолютной эксцентричности”. Субъект, в высказывании, по смыслу безличном, отсутствующий (c'etait), возникает, подобно симптому, в самом означающем (s'etait). В результате мы получаем окончательную формулу: La, о u s'etait, c'est mon devoir que je vienne a etre. Там, где былось, обязан я появиться на свет. И, наконец, уже в другой работе, Subversion du sujet, Лакан, слегка перефразируют формулу, добавляет к ней от себя еще одну, завершающую черту: La, ой c'etait..., je рейх venir a 1'etre de disparaitne de mon dit (“Ecrits”, p.801). Там, где было, я могу прийти в бытие с исчезновением из моей речи. S, означающее субъекта, вновь из формулы исчезает, зримо (или, скорее, незримо) возвещая явление Я своим отсутствием.

Мы не пытались, конечно, ни дать сколь-нибудь адекватного перевода Лакановского перевода Фрейда, ни исчерпать смысла этой формулы, конденсирующей в себе учение Лакана о радикальной эксцентричности бытия и речи. Нашей единственной целью было устранить двусмысленность в заголовке рассматриваемой нами статьи и показать, что заблуждение грозит не столько читателям Лакана, сколько чересчур доверчивым читателям г. Качалова, благоразумно, впрочем, предупредившего нас, что творческое наследие Лакана “огромно”, труды его “неудобочитаемы”, манера “афористична”, а обращаться к идиотам” не в его привычках. Одним словом, с нашего автора взятки гладки. Редкая птица долетит до середины “Ecrits”.

Александр Черноглазое