|
[an error occurred while processing this directive]
Письма, которые мы, в виду исключительных обстоятельств, решились опубликовать несколько поспешно, дают пока самое общее представление о том круге людей и интересов с которыми был связан Густав Густавович Шпет в период своего пребывания в одном из университетских центров Германии начала XX века — Гетгингене, и сразу после возвращения из оного, а также тех отголосков, которые имела эта счастливая встреча русского Логоса и немецкого Эйдоса в многогласии русской философской мысли.
Известно, что в течениt трех лет (1910-1912) Шпет посещал Геттинген и слушал там в летних семестрах лекции Эдмунда Гуссерля. Вскоре после знакомства между ними завязываются глубокие профессиональные и личные отношения. Приехавшие в 1912 году жена и дети Шпета знакомятся с семьей Гуссерля и начинают, можно сказать, “дружить домами”. Гуссерль выделяет Шпета среди всех своих учеников, возлагая на него большие надежды в деле развития феноменологии. Шлет, вышедший из психологической школы Г.И. Челпанова, существенно меняет свои взгляды на философию и психологию, хотя изменение wo не было искусственным и насильственным, а возможности к переходу на феноменологическую точку зрения имплицитно содержались и в самом раннем периоде его творчества (См. хотя бы его первую книгу “Память в экспериментальной психологии”. Киев, 1905). Кроме того, знакомство с феноменологией, пусть и весьма общее, состоялось у Шпета еще в семинариях Челпанова 1902-1905 гг., да и непосредственно из текстов Гуссерля, вышедших к 1909 году и в русском переводе. Кроме того, нельзя не упомянуть, что Шпет, также изначально, включился в начавшуюся складываться в России еще в конце XIX века самостоятельную феноменологическую (вернее прсдфеноменологическую) традицию, через освоение текстов таких конгениальных уровню мышления учителя Гуссерля Фр. Брентано русских философов как М.И. Карийский и С.Н. Трубецкой. Короче говоря. Шлет появился на семинарах Гуссерля не новичком в феноменологии, хотя, конечно, ничто не могло заменить живого слова самого основателя этого “спасительного учения”. И слово это отозвалось в последующих работах Шпета, его учеников и последователей, гулким и переливчатым эхом.
В воспоминаниях одного из ближайших друзей Шпета Л. Белого есть забавная история, относящаяся как раз к пребыванию Г.Г. в Гетгингене: “По окончании докторского экзамена (у Гуссерля, кажется) он (Шпет — И.Ч.) устроил в маленьком городишке немецком пирушку, по немецкому обычаю пригласивши экзаменаторов и друзей; но перепутал и дни, и часы; явившися в ресторан и увидевши убранный, но пустующий стол, он бросился бегать по городу, нанимая извозчика за извозчиком; их всех собравши, уселся на первого, махая рукой, в сопровождении десятка пустых пролеток, летал с шумом и гиком по улицам провинциального городка; профессора, их супруги, доценты с недоумением наблюдали из окон, как перед роем летевших пролеток пустых новоиспеченный герр доктор Шпетт летел в черном цилиндре и белом крахмале; все извозчики городка принимали участие в манифестации этой; и, принесясь к ресторану, приняли участие в пире вместо герров доцентов и докторов.” (Белый А. Между Двух революций. М., 1990. С.278). Несмотря на известные преувеличения, вообще свойственные “воспоминаниям” Белого и особенно этой истории, портрет Шпета им любовно нарисованный (чего удостоились далеко не все русские философы), отражает что-то главное в нем...
Вернувшись в Москву, Шпет блестяще отчитывается в Университете о результатах заграничной командировки (См.: Заключение Ученого комитета МИЛ по отчету о его научных занятиях за границей. ЦГИА, ф.733, 0.155, д. 419, л. 175) и вскоре выпускает первую в России книгу о феноменологии — “Явление и смысл” (М., 1914). Отношение к Гуссерлю в ней, конечно же активное и критическое, выражено уже в нескольких, не совсем прозрачных фразах “Предисловия”:
“Первоначально у автора была цель ознакомить русского читателя с идеями феноменологии Гусерля. Но уже с самого начала его неотступно преследовала музыка Вагнера, — все время он слышал “Тангейзера”. Однако, и теперь Гусерль выделен всюду специальными указаниями и ссылками.
Поворот в философии, созданный Гусерлем, остается очевидным. Но едва ли удовлетворительны в смысле ясности соблазны, преследовавшие автора, — иначе их и не было бы. Однако, и остается на первом плане феноменология”. Таким образом Гуссерль изначально не был для Шпета от всего страхующим авторитетом, ибо глубоко воспринятая им феноменология, сама по себе антиавторитарная, адогматичная, предельно открытая дисциплина, дает совсем особое понимание роли и значения личного начала в философском процессе, для которого и Гуссерль как Гуссерль не бог и не царь, а всего лишь один из героев.
Активно участвуя в бурной философской (лучше сказать околофилософской) жизни предвоенной столицы, разбивая в пух и прах жалкие конструкты “булдяевых и бергаковых”, Шпет не замыкался исключительно в душных университетских аудиториях и кабинетах. Его частенько можно было увидеть в веселой компании, дифилирующим где-нибудь между редакцией “Логоса”, что на Пречистенском бульваре и рестораном “Прага”. Он не был эдаким “немцем”, академическим занудой-философом, но и поверхностным критиканом, вроде какого-нибудь Эрна он тоже не был. В философской полемике он был дерзок, задирист, быстр на расправу, но эти, далеко не часто сочетающиеся с настоящим философским сознанием психологические качества оправдывались и подкреплялись у него доскональным знанием предмета рассуждений, споров и т.д. Его оппоненты кусали губы, напрягали мускулы лица, но как правило ничего не могли противопоставить его логике и аргументации, простой и неопровержимой. Так А.Ф. Лосев, сам нимало пощипанный Шпетом, вспоминал, как однажды начинающий ученый Владимир Эйгес выступал с философским сообщением. “Оппонент — Шпет — буквально довел его до рыданий” (Лосев А.Ф. Бороться со скукой (беседа Ю. Ростовцева с А. Лосевым)//Студенческий меридиан. 1984. № 10. С. 34). В одном из публикуемых ниже писем, Б. Яковенко просит Шпета рассказать о русских философских делах в следующей форме: “Поругайтесь, ряди Бога, ~ утеште меня”. Для Шпета, как и для Яковенко (самого плодовитого и глубокого “логосовца”), философия — это наука, причем strenge Wissenschaft, а не все принимающая публицистика. Его отношение к истории философии не было пассивно-созерцательным, не было оно и примиряюще-лейбницианским. В каждом течении, школе и направлении, в философии каждого мыслителя он выявлял свой позитив и негатив, свое “да” и “нет”. Он утверждал: “Философия работает современным методом, когда она подходит ко всякой другой философии со словами “да” или “нет”. Другого философского метода быть не может: принимаю нечто или отвергаю.” (Шпет Г.Г. Логика. 4.2. М., 1912. С.218-219). Такая несколько жесткая методологическая позиция позволила ему существенно расшевелить историке-философскую среду, вскрыть давно заговоренную, но неизлеченную болезнь современной философии, инфекцию которой изобрел еще Кант, и оценить по достоинству, затоптанную кантианцами и неокантианцами положительную философию, берущую свое начало у Парменида и Платона. В спорах, полемике с кем бы то ни было, Шпет требовал от себя и других строгого феноменологического отчета в каждом выражении, выявления единственного (сколь бы ни было развернутого), аутентичного смысла, прячущегося за любой многозначностью и омонимичностью.
Таким он был и в творчестве, и в личной жизни. Будучи еще никому не известным студентом, переведшим с иностранного языка пару книг и тиснувшем
в журнальчик пару обзоров, он сумел всего за четыре месяца, после решительных отказов, очаровать и взять в жены известную актрису (ее имя попало даже в советскую театральную энциклопедию) М.А. Крестовскую. Причем венчаться пришлось вне Киева, в сельской церкви, и потом еще скрываться от “общественного мнения” почти полгода где-то в окрестностях Лубны. В течении следующих четырех лет у них родилось две дочери. Но бурная личная жизнь Шпета на этом не кончилась. На экзаменах, которые Шлет в 1912 году принимал в Елизаветинском педагогическом институте, он задал своей учинице, племяннице на весь мир известного промышленника, Наташе Гучковой дополнительный вопрос (после блестящего ответа на два обязательных): “Когда мы с Вами встретимся”. В гимназиях, институтах и на Высших Женских Курсах, где молодой Густав Густа-вович читал логику, философскую пропедевтику, историю и педагогику никто из его слушательниц не оставался к нему равнодушным. Сохранились настоящие признания в любви, вроде этого: “Глубокоуважаемый Густав Густавович! Вы за короткое пребывание в нашей гимназии успели преобресть от нас, учениц, ту чистую, святую, идеальную любовь, которая редко, редко, почти никогда не выпадает на долю учительского персонала.” (ОР РГБ. ф.718, к.25, ед.хр.60). Короче говоря, встреча состоялась. Трудностей, которые встали перед ним после этого, было многовато даже для закрученного любовного романа. Не говоря о массе сложностей с первой женой (она была на десять лет его старше), детьми, против нового брака возразила мать самого Шпета (что было совсем не пустячной проблемой — Шлет рос без отца). Кроме того, восстали Гучковы: “Умнице-красавице, надежде почтенного рода — выходить замуж за какого-то женатого, с двумя детьми приват-доцента со странной фамилией Шлет”? Но им удалось настоять только на годовой отсрочке. Для Шпета этот выбор был опасен еще и СО стороны все того же “общества” (публикуемые ниже письма Г.И. Челпанова говорят об этом). Его статус в университете и, вообще в Москве, не был еще настолько прочен, что бы позволить себе такой l'epatage. Но для просветленного фаллогоцентриста не существует препятствий — 12 ноября 1913 года они поженились. В течении последующих шести лет в новой семье родилось еще три ребенка. А вскоре улеглись и слухи. В Москве дети Шпета от обоих браков жили почти общей семьей, и до сих пор эта традиция сохраняется.
В 1916 году Шлет защищает магистерскую диссертацию, пишет еще целый ряд интересных статей, задумывает философский ежегодник “Мысль и слово”. Работы этих лет отмечены глубоким овладением феноменологичским методом, прилагаемым к наиболее интересному для Шпета материалу — истории, бытию социальному. Вырабатывается и совершенно своебразная диалектическая герменевтика Шпета, идущая во многом параллельно соответствующим поискам учеников Гуссерля в Германии и других странах. Интерес к Гуссерлю Шлет не утратил и тогда, когда для их непосредственного общения возникли искусственные прегряды. Любопытно, что по просьбе Шпета в 1926 году, его ученик, известный в будущем ученый Николай Волков, прислал ему из Геттингена “Список и краткий отчет о современной “феноменологической” литературе”, в котором, между прочего, говориться: “Вокруг Гуссерля — во Фрейбурге — я не нашел атмосферы вдохновения. Мне кажется, что поэтическое сознание окружающее источники великого творчества, это смутное явление широких горизонтов — в прошлом. Здесь осталось “уважение” и “повторение”. Разочарованные ученики Г<ус-серля> все в большей или меньшей мере связываются теперь с движением вокруг М. Шелера, печатают статьи в его журналах, во всяком случае предпочитают беспринципную разнузданность Шелера”. А в конце “отчета” Волков, расчитывая на сочувствие, упоминает о “пресловутом Heidegger'e” (ОР РГБ, ф.718, к. 26, ед.хр.7). Не забывал о Шпете и Гуссерль. Кроме сенсационных писем к Шпету самого Гуссерля, публикуемых в этом же номере, об этом свидетельствует и письмо слушательницы Шпета С.Л. Шатенштейн-Вейцман, побывавшей в Германии уже после октябрьского “занавеса”.
Немного найдется в истории русской философии фигур, по отношению к которым целые школы, плеяды мыслителей признавали бы свое школьничество, ученичество. Таков был Г.И. Челпанов, таков был и Г.Г. Шпет. Публикуемые, также несколько поспешно (следующий номер нашего журнала будет специально посвящен философии языка) письма Романа Якобсона, с которым Шлет был знаком еще по Московскому лингвистическому кружку, прекрасно иллюстрируют это.
Печальна судьба Шпета, как и большинства мыслящих людей тех лет. Став во главе множества основанных им философских кружков, научных институтов, будучи вице-президентом Государственной Академии Художественных наук, “превратив в свою личную судьбу потенциальную криминальность своих современников” — Шпет просто не мог выжить. Большевистское сверхсознание обвинило его в поистине невозможном для феноменолога — неосознанно для себя самого он стал главой контрреволюционной группировки (таково заключение следствия НКВД по его “делу”).
При аресте у Шпета изъяли только выхваченную из ножен шпагу.
Письма Георгия Ивановича Челпанова к Густаву Густавовичу Шпету 1
Дорогой Густав Густавович!
Только сегодня собрался Вам написать. Огромная канцелярская работа, связанная с председательствованием, отнимает массу времени. — Затем поездка в Мариуполь и осложнения в семье сестры — все это очень и очень мешало мне приняться за корреспонденцию. Через несколько дней, наконец, я освобождаюсь.
Никак не могу одобрить Вашего намерения не быть в Университете. Это будет огромным ущербом для Вашего усовершенствования. Для чего было ехать в таком случае в Геттинген, и это Вы напишите в Вашем отчете? И, наконец, даже с внешней стороны как-то невероятно неловко. Вы вернетесь без знания языка и без способности понимать его после двухлетнего пребывания в Германии. 2 Я думаю Вам следует очень серьезно обдумать это обстоятельство, потому что время может уйти и вернуть нельзя будет.
Еще один вопрос, о котором мне хотелось написать Вам два слова. Вопрос этот имеет слишком интимный характер, чтобы я счел себя вправе о нем говорить, но я решаюсь говорить о нем только постольку, поскольку о нем и другие “говорят”. Еще до Вашего отъезда я слышал о вашем намерении “расходиться” с М. А., 3 но мало что говорят. — Теперь же уже из консистории идут слухи, очень определенные, что Вы собираетесь “развестись”. — Я совершенно не считаю себя вправе давать какие-нибудь советы — потому-что понять отношения между мужем и женой никто не может... Но все же думаю, что на Вашем месте я бы предпочел “разойтись”, чем “развестись”. На тех, от кого я слышал, Ваше намерение произвело очень тяжелое впечатление. Я, боюсь, что общественное мнение не только Вам не простит, а даже сильно Вас покарает...
С этим нельзя не считаться. Мне кажется, что лучше избрать форму конфиденциальную, чем официальную. Будет спокойнее для всех трех. 4
Не подумайте, что я об этом пишу просто из желания вмешаться. — Может быть, Вы переживаете, Бог знает, какие душевные терзания. Но я хотел только сообщить Вам то, о чем немногие решатся с Вами говорить... Я думаю, что Вам не простят “развода”. Пишу об этом с тяжелым чувством. По легко понятным для Вас мотивам, было бы лучше, если бы мы об этом больше не говорили. Было бы хорошо если бы Вы об этом ничего мне не писали.
О себе ничего не пищу. Месяц пребывания в Харькове порядком меня утомил. Спешу домой. Окончание постройки института задерживается именно моим продолжительным отсутствием. 5 Бюджет еще не утвержден. Придется еще раз поехать в Петербург и только после этой поездки я думаю, попаду к своим. Слышали Вы конечно, что был диспут Н. Д. Виноградова, б Как прошел диспут Вы вероятно слышали. После диспута предложил ему занять кафедру Льва Михайловича.7 Но он не захотел быть “первым” “возвратившимся”. — Не знаю, что из этого будет. — Здесь в Харькове ищут преподавателя на вакантную кафедру. Они предполагают обратиться между прочим к Викторову, 8 не знаю, как он к этому отнесется.
В Берлине на съезде я долго был с Нечаевым. 9 Предполагается Съезд в апреле 1913 года. Из всего можно судить, что нам придется принять в нем участие. Думаю что и Ваше участие будет очень желательно. Потом об этом я напишу подробнее.
Пишите как идут Ваши дела. До 6 июня в Москве. После 6-го июня Крым. Симеиз. Дача Аракиной.
Крепко жму Вашу руку.
Ваш Г. Челпанов.
30.11.1912 г
Дорогой Густав Густавович!
Только сегодня собрался Вам написать несколько слов.
Институт наш функционирует во всю. Третий этаж заполнен: разрабатывается 17 тем. Второй этаж, рrасti<cum> функционирует очень хорошо. К сожалению аудитория наша auditorium maximum оказывается мала. Но уже теперь неисправимо. Все посещающие институт очень его одобряют. Сергею Ивановичу я еще не показывал. 10 Думаю сделать это на днях. У нас большая новость. Утвердили наш план философского отделения.
Мы разумеется “торжествуем”. На факультете у нас еще новость. Виппер ч отказался читать “философию и методологию истории”, невидимому навсегда. Министерство настаивает, чтобы этот курс читался. Пока согласился читать, вероятно, известный Вам А.И. Яковлев, 12 но по всей видимос-ти(!). У меня явилась надежда, что Вы возьметесь читать этот курс; он для Вас подходящ; а если вам можно будет передать еще курс пропедевтической логики, то откроется возможность навсегда устроиться в Москве.
Читал у нас на днях в Психологическом обществе доклад Ильин на тему: “О смысле смысла” в Гуссерлеанском духе (напрасно Гуссерль не признает его “своим”), 13 но отступая от него (в этих отступлениях он проводил поразительно вздорные мысли). Но в общем, невидимому, имел успех у публики (Лев Мих. был к нему непримирим: назвал мелодраматизмом его смысл смысла), к В Москве у нас был Rehmke. 15 Я с ним виделся. Мы очень мило с ним беседовали, но чего он собственно приехал, я совершенно не постигаю.
Викторов просит о продлении командировки и прислал в качестве отчета две статьи, но мы препроводили их в Министерство. По-видимому он поставил свою кандидатуру в Харьков, потому что оттуда пришел запрос (от некоторых профессоров), что он за человек Я на днях читаю доклад в Псих Общ: “О прикладной психологии в Америке и Германии” 16 и пишу устав Общества. Помогает очень Елена Михаиловна, 17 она всегда с такой нежностью говорит о Вас и М Алекс.
Пишите, не забывайте.
Ваш Г. Челпаяов.
Марии Алекс, мой сердечный привет. Рома Иванов 18 кланяется Вам и Марии Алекс.
11.08.1913 г. Крым. Не. Симеиз
Дорогой Густав Густавович! Простите, по обыкновению запоздал с ответом. Письмо Ваше получил в конце мая по приезде из Харькова. До 16-го июня длилась тяжелая ликвидационная работа — в это время не мог приняться за письмо. Перед отъездом в Крым я узнал, что в июле Вы будете в Москве. Как бы подтверждением этого слуха явилось то обстоятельство, что Ваш приятель подыскивал в Крыму участок земли для покупки (для Вас). Я был уверен, что увижу Вас в Крыму. Но, по-видимому, слух о Вашем приезде, не оправдается.
Вы спрашиваете об отчете? На этот вопрос легко ответить, если знать, думаете ли Вы приехать к Январю 1914 года или предполагаете продлить командировку.
Если Вы думаете приехать к 1-му Января 1914 года, то отчет можно представить когда хотите, а если не хотите, то силой Вас никто не станет принуждать, раз Вы командировочные суммы все получите до этого срока.
Если же Вы думаете продлить командировку, то по примеру прошлого года нужно послать отчет в Министерство с соответствующим прошением не позже 1-го Октября, чтобы Министерство могло оставить Вам пай из средств 1914 года. (Как Вы знаете, в ноябре месяце происходит распределение паев).
Теперь мне очень хотелось бы знать, как Вы проектируете приехать: в январе или позже. Из письма все же'для меня не вполне ясно, закончите Вы к 1-му Января работу таким образом, чтобы могли приступить к печатанию. Собственно такой “пункт” был бы весьма желателен. Ради него стоит рискнуть пропустить еще полугодие на женских курсах и т. п. Как я вижу, все это от вас не уйдет и после.
Знаю, что Вы в данный момент не можете сказать с определенностью, будет ли готова диссертация к 1-му Января, а потому мне кажется, что всего было бы лучше хлопотать о продлении командировки на полгода. Если у Вас диссертация будет готова или по обстоятельствам Вы решите вернуться, то ведь отказаться Вы всегда можете... Разрешение продлить ни к чему Вас не обязует.
Меня очень радует Ваше сближение с Гуссерлем. Если бы то, что <нрзб> Вы усвоили получило выражение в диссертации, то это было бы превосходно. Точка зрения-новая и интересная! 19
Напишите непременно о Ваших планах. О нас, что Вам написать? Я кончаю свою статью для сборника. 20 Весь сборник предполагал напечатать к концу октября. Около этого времени будет, я надеюсь, и открытие института. В начале Сентября будет известно внесут ли в Думу проект о нашем бюджете.
В Харькове Викторова провалили, вместо него избрали Каринского. 21 Самсонов 22 в Мюнхене, собирается под руководством переведенного туда Кюльпе23 писать Экспериментальную работу и просит о продлении командировки еще на год.
На днях получил письмо от Зенысовского. Он пишет, что на Киевскую кафедру поставил свою кандидатуру Карийский. Что это означает не могу понять. Вопрос о журнале у меня в сознании очень подвинулся вперед. Думаю с 1-го января издавать журнал под заглавием “Русский журнал экспериментальной психологии”. На этот раз это решение бесповоротно!
Жму Вашу руку и жду Вашего ответа. Здесь в Крыму пробуду до 1-го Сентября.
Ваш Г. Челпанов
Письмо Льва Исааковича Шестова к Г.Г.Шпету
Copper 05.08.1912 г.
Дорогой Густав Густавович!
С чего это Вы взяли, что я забыл Вас? Наоборот, теперь чаще, чем когда-нибудь вспоминаю о Вас. И жду вашего приезда. Немного огорчило меня, что Вы о Вундте пишете. 2 Не нужно, все-таки ему так много места уделять. Конечно, не беда, что много написали: можно сократить. Мне очень любопытно было бы дождаться тех мест Вашей работы, где Вы о Husserl'e и <нрзб> будете говорить. И еще интересно, какое Вы впечатление вынесете от личного знакомства с Husserl'eM. Судя по карточке, которую Вы мне прислали, у него очень значительное лицо. 3
У меня ничего особенного. Читаю, думаю и не пишу. Может так лучше. Всего хорошего. Привет Марии Александровне. “Уединенное” 4 получил. А Вы Соловьева 5 получили? Уже давно выслал его.
Ваш Шестов
Письма Бориса Валентиновича Яковенко к Г.Г.Шпету.
13.11.1914 г.
Многоуважаемый Густав Густавович!
Начну с “дел”. Те 100 р., которые были отосланы мне еще в июле, на днях были мною вдруг неожиданно получены (каким-то чудом!). И представьте — по старому курсу, т. е. без потерь. Равным образом, получены мною и посланные мне затем 300 р. Но только — что за потери! Вместо нормальных 800 fr., а с обычной потерей — 750 fr., я получил всего только 550 fr. Я думал сначала, что это равняется 250 рублям и с такой потерей примирился. Но теперь нет сомнений, что 550 fr. равняется 300 р. Очень прошу Вас разузнать в банке, не ошибка ли это и не недоразумение ли. Иначе, это — простой грабеж среди бела дня!
Что касается книги, то пишу ее: еще не кончил. 2 Очень мешает мне сейчас затрудненная получка книг из Англии и Франции. Удивляюсь Англии, ведь вот немцы-то прекрасно все доставляют, а их страна в гораздо большей опасности и переживает гораздо большее потрясение! Да, скажу Вам: и орга-низация-ж! Пальчики оближешь. — Кончу книгу к Рождеству уж непременно. Если будет оказия, то отошлю часть раньше. Если же нет — то привезу сам все после Рождества. Или — если не будет возможности поехать — пошлю дубликат манускрипта (придется тогда специально сделать) заказной бандеролью или денежной посылкой.
Теперь вот что! В связи с войной, мои российские дела, вернее, заработки, пошатнулись. Потому, мне был нужен какой-нибудь перевод (не очень большой). Проектирую в “Гермесе” 31) уже сговоренные с Вами “Пролегомены”. Канта и еще 2) “Факты сознания” от 1813 года Фихте. И то и другое по 7-10 листов (лист в 40,000 б.). Произведение Фихте одно из самых замечательных — в издание “Пути” 4 оно не входит, — и в Вашей серии классиков великолепно бы представляло Фихте. — “Пролегомены” будут готовы к январю (ст. ст. ) и доставлены вместе с манускриптом книги; Фихте же—к марту (ст. ст) гонорар (16 л. 40 р. - 640), я хотел бы получать помесячно: по 100 р., начиная с 15-го декабря. Этого мне хватило бы до июня. — Если сможете принять этот план, буду чрезвычайно рад: мне работа эта крайне необходима. Может быть лучше взять другие книги? Не думаю! <...>
Мои надежды на ближайшее будущее России значительно превосходят Ваши. Я всеми фибрами души чувствую страшный будущий рост и духовной и экономической России сразу же после этой победоносной войны. Германия будет раздавлена именно Россией, и это дает колоссальный подъем доселе очень задавленного самосознания, саморазвития и самопроявления русского народа и общества. Россия воспрянет во всем, начиная от обрабатывания почвы и кончая философскими трудами. Скоро, скоро в близкой нам с Вами философской среде будет наблюдаться то же самое, что совершается теперь в Америке. Молодая, кипучая деятельность, сулящая новые горизонты, новую философскую эпоху. И дела нам всем будет без конца! 5
Моей веры в возможность общей философской платформы и общей деятельности я не забыл и продолжаю ее питать все это время. Только думаю, что сейчас — не время действовать по этой линии. Сейчас философам нужно притаиться и склониться перед теми страшными событиями, которые разворачиваются на театре военных действий. Притаиться, говорю я, и готовиться, накоплять силы, знания, подготовлять книги, лекции, статьи и т. д., и т. д. действовать сейчас не время, думается мне. Что “Психологическое общество”
с “Религиозным обществом” смогли открыться в такую пору, это — безусловно отрадный факт, даже более того, пряма-таки поразительный факт. Но, тем не менее, думаю я, что ни то, ни другое функционировать сейчас как следу®1' не могут. Когда пол<овина> молодежи и взрослых на войне, когда руки рвутся в бой, — трудно, чтобы внимали с интересом отвлеченной речи философа. Нужно философствовать на тему жизни, — о самой войне! Ну, а это была бы совсем не та фундаментальная подготовка и работа, о которой мыслили мы с Вами, не правда ли?
Итак, я верю крепко в ближайший философский расцвет России, но не чувствую, чтобы было сейчас время в России заниматься общественной философией и занимать ею усиленно других.
Так что и особенного импульса ехать к Вам с этой стороны нету во мне.
<...>
Да! отличились г.г. германцы. Нечего сказать! Вы, все-таки, мало, наверное, услаждались их “литературой”. Ну, а мы тут все это должны переваривать. Поелику, в Италии даже выходит Berllner Jagcblatt - Italienische Ausgabe (in itaUenischer Sprache)!! — Боже, Боже, что пишут немецкие ученые и интеллигенты! Волосы, прямо-таки, на голове шевелются. Все “Мы”, “Мы”, да “Мы”! И бьют-то они всех, и лучше-то они всех. И справедливость и правду-то они только знают. И Господь Бог-то слушает только их одних. Тьфу ты пропасть! Никогда не предполагал, чтобы интеллигентные люди могли пасть (умственно и нравственно) так низко в общечеловеческом смысле. Знаете, я понимаю и извиняю Лувен, Реймс 6, вообще Бельгию — опустошения, разрушения и насилия (кто бы из других народов не сделал этого и кто не делает и не будет делать?!) — но вот разговоров этих не прощаю. Это позор, это — самое типичное и безотрадное мещанство, выливающееся в одну формулу: что бы мы ни сделали, все же это лучше того, что сделали или сделают другие. Фу, какая гадость!
И знаете, ведь под тем протестом, с которым Вы по-видимому знакомы, под протестом 93 немецких интеллигентов стоят подписи Гауптмана, Зудер-мана, Листа, а из философов: Вундта, Виндельбавда, Освальда, Риля, - да, представьте себе: Риля11 (Виндельбанд всегда был свиньей в ермолке!)
А что пишет, например, немецкий поэт Демель 7! А если бы Вы читали социалиста Каутского! Или послушали бы, что говорит социалист Зюдекум, прибывший в Италию с миссией' убедить итальянских социалистов выступать с пропагандой за мир! Мерзость, гадость! Черт знает, что такое!
Да-с! Если так, то и, слава Богу, что ее - Германию - разнесут теперь в пух и прах. Таких людей, такого добра, такой цивилизации — человечеству не надо.
Однако-ж, будет мне изливаться. Тем более, что Вы думаете то же самое. Очень рад я, что ни от Риккерта, ни от Гуссерля, ни от Когена не изошло до сих пор никакого словесно-нравственного зловония.
Крепко жму руку Вашу и жду ответа.
Мой поклон Вашей супруге. Ваш
Cavi dl Lovagna (Prov. di.Geneva) Sign. B.Jacovenco
21.01.1915г.
Многоуважаемый Густав Густавович!
Вы приглашали меня быть терпеливым в виду чрезвычайно удлинившегося теперь срока для обмена письмами и вообще для всякой корреспонденции. Но на этот раз прошел уже настолько длинный промежуток времени, что несомненно, что с деньгами что-нибудь да произошло. Ваше письмо было датировано концом ноября (<ст>. ст. ). Я получил его в 20-х числах декабря (н. ст. ). В нем Вы сообщали, что уже дали распоряжение о высылке мне остатка. Правда, быть может, через Мин. Ин. Дел уже нельзя было ничего сделать. Но в таком случае тем скорее бы я получил деньги через банк. Между тем, вот уже 21-ое января (н. ст. ), а никаких денег нет. И на мой запрос Римское консульство сообщило мне, что ничего не получено. Боюсь, что вышли какие-нибудь недоразумения с деньгами.
По получении этих, а также и других еще денег, решу окончательно, ехать ли мне в Россию сейчас или нет. Это для меня вопрос и материально и семейно чрезвычайно непростой. И несмотря на все мое желание почувствовать и пережить непосредственно русское переживание войны, мне это очень нелегко сделать.
Во всяком случае, как только выясню этот вопрос окончательно, и если решу его отрицательно, тотчас же начну посылать Вам частями книгу — частями, так как ее придется тогда еще раз'переписать на машинке, дабы сохранился дубликат. Так как текст рукописи будет печатный, то и корректура не будет представлять никакого труда. Типографский корректор продержит ее при Вашем самом общем участии. Посылать мне ее сюда не стоит, чтобы не затягивать времени.
Относительно других дел и предложений напишу в том случае, если решу не ехать. В противном случае — переговорим об этом лично.
Очень рад я был узнать из Вашего письма, что Гуссерль подлинно хороший человек. Вот только бы он еще и не рассуждал так, как другие немцы. Л ведь, кто его знает? Я ни за кого не поручусь: ни за Риккерта, ни за любого другого немца. Верно только, что Коген 8 никогда не станет говорить глупостей и пошлостей, никогда не “потеряет головы”-. И потому именно, что слишком сильна в нем школа великого немецкого идеализма. А вот например Jonas Коп в последней книжке немецкого Логоса 9 (который преспокойно себе выходит, хотя оба его редактора сражаются ю, и еще более преспокойно рассылается его русским (заведомо русским, как я) подписчикам) занимается “идеализацией” войны и признает за нею, знаете ли, не значение неизбежной необходимости, а значение моральное, возвышенное и т. п. Тьфу-ты!
Что же касается до 93-х, то я не согласен с Вами: это именно голос массы интеллигенции, голос репрезентативный, а не приватный. Я тут постоянно в итальянских и французско-швейцарских газетах читаю все новые и новые реплики, выступления, заявления и т. п.... и все в том же роде. Исключениями были: голос Либкнехта (запоздалый), да маленькой группочки “диких” немецких социалистов, которым пришлось с самого же начала уносить ноги в Копенгаген. Эти, действительно, признали истину: но ведь их никто в Германии не слушает, считая изменниками.
Ну пока всего лучшего. Поклон супруге Вашей
Б. Яковенко
Если паче чаяния, деньги не были почему-либо посланы, то пошлите их через банк немедленно, пожалуйста.
02.04.1915 г. Cavi di Lavagna (Pmv.di Genova) Italia
Многоуважаемый Густав Густавович!
Ничего не поделаешь! С книгой пока дело не ладится. Дело в том, что сколько я ни старался до сих пор достать несколько английских книг, из этого ничего не вышло. Только сейчас я нашел путь добыть себе Годжсона, Бозанкета 11 и др. Но теперь уже поздно. Все равно к весне не поспею. — Книга в общем готова, не хватает только небольшого куска, касающегося части англ<ийской> философии, а также еще не все библиографические указания внесены. И в таком виде она уже готова давно, и я мог бы отослать ее Вам еще в феврале. Но я-то в таком виде не могу пустить ее в печать. — Очень все это прискорбно, и мне самому крайне не нравится, но приходится отложить до осени_В апреле, а самое позднее — в мае я получу нужные мне источники, и тогда в какие-нибудь 10 дней приведу ее в полную готовность.
Предлагаю Вам такой план действий.
1) Я хочу возможно скорее покрыть полученный от Гермеса аванс. Для этого хотел бы Вашего согласия на следующее:
1) Брошюра о Флоренском (изложение и критический разбор) 12. Приблизительно 5 листов (т. е. 5х40р. - 200р. ). Посылаю Вам ее одновременно в совершенно готовом виде. Было бы превосходно, если бы Вы сейчас же пустили ее в набор и опубликовали еще в апреле.
2) Очерк истории американской философии. Я хочу расширить мой обзор амер<иканской> филос<офии>, напечатанный в Логосе 13. Там 6 листов, я прибавлю еще 2-3. Будет готово к 1 мая (т. е. 8х40-320 р. ). Вы бы могли провести его через печать в течение мая и он появился бы в августе.
После этого за мной осталось бы всего только 80 руб.
2) Дальше:
К 1-му августа я представлю а) рукопись книги в 15 л.
b) перевод “Пролегомены Канта — в 8 л.
c) перевод “Фактов сознания” Фихте в 10 л.
Я имею в виду под этим не “Факты сознания” от 1810 г. (что переведены под ред. Радлова) 14, а “Факты сознания” от 1813 г. (это сочинение напечатано в 1-м томе Nachgelassenen Werk. Фихте (стр. 401-574) или же <в> XI-ом томе Sammelt. W. Оно глубже и лучше первого, гораздо феноменоло-гичнее и проникновеннее. После WL. от 1804 это, пожалуй, самое фундаментальное и значительное, что было написано Фихте. К Вашей серии в высшей степени подходит).
В виду того, что я не выполнил по отношению к издательству вовремя своих обещаний (хотя и не я виноват, но-ответчик ведь я!) и вынудил его подать возмещения аванса слишком долго, я считаю себя обязанным поступиться своими правами до некоторой степени в будущем. А именно: за три указанных работы я должен был бы непосредственно при предоставлении рукописей получить 15л. х40 - 600 + 8л. х40 - 320 + 10л. х40 - 400. Т. е. 1320 руб. Вычтем вышеозначенный остаток в 80 р. - в общем 1200 р. И вот я предлагаю, чтобы эти деньги выплачивались мне издательством помесячно (по 100 р. ) с того момента как поступят в его распоряжение мои манускрипты, т. е. с 1-го августа и растягиваю таким образом платежи на целый год (и при том не вперед, а так сказать назад).
К этому плану могу предложить Вам еще такой вариант: вместо Флоренского издайте книгу мою под названием “За философию. Книга критики и полемики” 15. Она составится так;
1. О задачах философии. 8 стр. (считая страницы по листу несколько больше нормального листа в 40000 б. )
2. О задачах русской философии. 31 стр.
3. О плюрализме 25 стр.
4. О Бердяеве 13 стр.
5. Об Эрне 5 стр.
6. О Булгакове 23 стр.
7. О Флоренском 80 стр.
8. О позитивизме 24 стр.
9. О прагматизме 11 стр.
10. о Шупле 40 стр. Итого 252 стр., т. е. 16/17 листов нормальных. Разумеется, заголовки глав будут более злободневны и полемичны. Из этого №№ 2, 3, 4, 6 и 8 были напечатаны с сокращениями в “Сев. Зал”, № 5 — в Логосе, № 9 - в <Трудах и Днях”, № 10 — в “Вопросах философии”, №№ 1 и 7 нигде не были напечатаны. 16 Уступить эту книгу готовы за вычет из аванса 325 рублей (Разумеется как в данном случае, так и во всех предыдущих, я говорю о непосредственном гонораре, а не об участии в прибылях, которое, по нашему условию относительно книги о совр<еменной> философии, должно дать мне еще по 20 рубл. за лист.) Я бы хотел, чтобы эта книга вышла в свет весною еще. Потому в случае Вашего согласия, дайте телеграмму мне:<0ш, livre” l7. Тогда я немедленно же вышлю весь материал. Если же Вы решили отложить ее до осени, то я прибавил бы к ней еще главы об Алексеевской последней книжке 18, о Лосском, о Штейнере. Т. е. еще страниц 50/60. Но за это я должен получить по 40 р. за лист (конечно, тоже в счет гонорара).
Итак, вот Вам планы. Выбирайте! Мне думается, так будут и “овцы целы и волки сыты”. — Сейчас я попользовался в смысле времени за счет издательства, потому теперь пусть попользуется оно за мой счет!
Выпустить либо одного Флоренского, либо означенную книгу (разумеется, если это вообще придется по вкусу для Гермеса. И я не вижу сейчас никаких к тому препятствий. Возможно, что и ошибаюсь!?) Я бы очень просил Вас именно теперь же, весною. И то и другое направлено против того духовного течения в России, с которым необходимо начать сейчас, именно
острую борьбу. Именно сейчас! Я ясно чувствую, что — момент решительный. 19 <...>
О себе сообщить нечего. Работаю во всю! Вот Вы-то лучше не скупитесь и напишите о Московских и вообще о Российских философских делах: ведь столько диссертаций прошло. Поругайтесь, ради Бога — утешьте меня!
Да1 Вот что: если Вы примете мой “Очерк амер. философии”, то мне необходимо будет, все же, вперед немного денег (100 р.): для покупки кое-каких новых американских книг (специально для очерка). Больше до 1 августа я не буду просить. — Последнюю посылку (в размере 200 fr.) я получил лишь совсем недавно. — Мое намерение написать рецензию на Вашу книгу о Явлении и смысле встретило в “Вопр.” 20 очень холодный прием. Поэтому приходится ждать осени и выхода 3-го № Логоса, (который был отложен) напишу там.
Всего лучшего.
Уважающий Вас Б. Я.
28.05.1915г. Cavi di Lauagna (Prop. di Geneva) Italia
Многоуважаемый Густав Густавович!
Я очень обрадовался тому, что издательство “Гермес” не в большой претензии ко мне за недоставление манускрипта к сроку. Быть неточным — само уже по себе неприятно. Но еще неприятнее, когда это причиняет неприятность другим людям или вредит делу.
Зато отклонение моих предложений повергло меня в подлинную печаль. Мне так нужна теперь работа. А между тем Вы даже переводы Канта и Фихте отодвигаете в “неизвестное” будущее. Нечего делать, приходится атаковать Вас новыми планами. Предлагаю следующее:
1) Написать книгу под заглавием “Очерк истории философии в XIX-ом столетии”. И по величине и по гонорару эта книга будет аналогична той, которая мне заказана. Я бы представил ее в готовом виде в течение октября. Гонорар же бы просил посылать мне, начиная с момента представления рукописи заказанной мне книги.
2) Написать монографию о Фихте (или Маймоне, или Канте, или Гегеле, или Плотине, или Лейбнице). Величина: 10-15 листов. Условия оплаты те же. Помнится, Вы говорили, что книгоиздательство “Гермес” сможет осуществить мою давнишнюю затею: серию монографий о великих философах. Позвольте мне написать для начала о Фихте. Это мне тем легче, что я писал уже о нем неоднократно, и готовлю об его философии фундаментальный труд.21
Всего лучшего Ваш
Б. Яковенко
Р. S. “Психологическим обозрением” 22 я даже и очень интересуюсь. Сообщите, пожалуйста, поподробнее программу. Я бы тоже очень хотел там что-нибудь обозревать, напр., литературу по философской"” или лучше “теоретически-принципиальной” психологии.
Флоренский пусть лежит пока у Вас. Сокращать я его не буду. Там мало что можно сократить в действительности. Сокращать и кромсать для того, чтобы уместиться в предоставленные мне Прокрустовы рамки в “Вопр. фил.” я не согласен: это против моих убеждений. В таких случаях я всегда пишу на-ново. Но писать о Флор<енском> на-ново нет охоты: надоело. У меня ведь была уже о нем публицистическая статья! 23 Я предложил мою ст. о Флор. Гермесу, так как думал, что у него будет сейчас надобность книг, начатая Вашей книжкой об “Явлении и смысле”. Но раз она ему не подходит,
то о чем же говорить. Я постараюсь выпустить ее осенью где-нибудь в другом издательстве.
Le meme. 24
Р. S. Я прочел Вашу рецензию на Зеньковского. Неужели же он получил магист<ерскую> степень? 25
Письмо Софии Львовны Шатенштейн-Вейцман к Г. Г. Шпету 1
Многоуважаемый Густав Густавович!
Фрейбург (Германия) 28.07.1922 г.
Мне удалось попасть в Фрейбург, где читает профессор Гуссерль и передать привет от Вас, правда довольно устаревший, но профессор Гуссерль и этому был очень рад и подробно расспрашивал про Вас. Я получила один экземпляр 2 издания 6-ой части (конец) Логических исследований, 2 которые постараюсь переслать Вам. Кроме этого нового пока ничего не вышло в свет, но имеется уже целый ряд рукописей, которые подлежат окончательной обработке. 3
Вокруг профессора Гуссерля образовалась большая школа феноменоло-гов, и в ближайшем будущем появится уже 5-ая книга Jahrbuch'a fur Phanomenologie. 4 Здесь у профессора Гуссерля работают бывшие его ученики, которые помнят Вас со времен пребывания в Gottingen'e.
Меня профессор Гуссерль допустил в свой семинар, узнав, что я Ваша бывшая слушательница. Я провела здесь 5 недель, так как попала к концу летнего семестра, но и в этот короткий срок многому выучилась. В течении 2 1/2 лет, которые я провела в Польше, я совсем забросила феноменологию и работала только в области истории философии по плану, который Вы мне дали, не теряя надежд вернуться в Москву. — Известие от Вас меня очень обрадовало бы, поэтому обращаюсь к Вам с просьбой написать мне по адресу: Berlin, Achenbach Str. 7-8. S. Weizmann для Софии Львовны, откуда письмо мне перешлют в Лодзь, где я постоянно живу.
С глубоким почтением.
С. Шатепштейн-Вейцман.
Письма Р. Якобсона к Г. Шпету l Многоуважаемый Густав Густавович.
Надеюсь на Ваше любезное согласие принять участие в журнале “Сл<ави-ше> Р<ундшау>. 2 Прошу Вас сообщить, в каком отделе журнала и по каким преимущественно вопросам Вы имеете в виду давать статьи, обзоры и заметки. Материалы для журнала могут быть присылаемы на русском языке и будут в этом случае переводиться на немецкий язык в редакции. Гонорар составит около 100 герм. марок за печатный лист. Со стороны советского Полпредства отношение к журналу благожелательное, и никаких недоразумений участие в журнале повлечь за собой не может.
Уважающий Вас Р. Якобсон.
24. XI. 29
Глубокоуважаемый Густав Густавович.
Уже Ю. М. Соколов, 3 когда был в Праге, говорил мне, что моя и Богатырева 4 точка зрения на фольклор очень близка и Вашей. Все же мы были очень рады, получив Вашу открытку, свидетельствующую, что наши фольклористические взгляды схожи. Недавно вышла моя книга об эволюции русской фонологической системы в сопоставлении с эволюцией прочих славянских языков. В этой книге я пытаюсь поставить вопрос о фонологической структуре языка, о ее анализе, о ее закономерности и о ее закономерной эволюции. Главы 3-9 очень специальны, но, главы I, а особенно 2 и 10, имеют характер принципиальный, и мне было бы чрезвычайно интересно узнать, близки ли наши взгляды и на вопросы языка. В Ваших работах по языку 5 я всегда находил много такого, что мне было близко и существенно, но в этой моей книге круг проблем несколько иной, и я жду с величайшим интересом Ваших критических замечаний.
Мне все яснее, что анализ языковой системы можно радикально эмансипировать от психологии, исходя из тех продуктивных предпосылок, которые даны в Вашем Введении в этническую психологию 6. В примечаниях к книге я касаюсь этой темы, но теперь я вижу, что можно было бы в этом отношении проявить в самой работе больший радикализм.
Эта книга, равно как и другой том работ пражского лингвистического кружка, в котором Вас, думаю, многое заинтересует, посланы Вам через институции научного книгообмена. Надеюсь, Вы в течении ближайших недель или даже дней книги получите. К сожалению, я в то время еще не знал, что Вы переехали, и передал список адресатов с Вашим старым адресом. Надеюсь, что это не помешает Вам получить книги.
Ю. М. Соколов собирается, как он писал нам, открыть в “Художественном фольклоре” 7 дискуссию по поводу нашей статьи. Надеемся, что Вы Примете в ней участие.
Не откажите сообщить, можно ли рассчитывать в течении ближайших месяцев на статью от Вас для Славише Рундшау.
Искренне уважающий Вас Р. Якобсон.
Комментарии
К письмам Г. Челпанова.
|
[an error occurred while processing this directive]