П. В. Качалов


Лакан: заблуждение тех, кто не считает себя обманутыми

Сочинения Жака Лакана (1901-1981), французского психиатра, прославлены своей герметичностью и неудобочитаемостью. Между тем они составили эпо-ху в истории психоанализа и - более широко - в истории наук о человеке. Творческое наследие Лакана огромно и сейчас, 10 лет спустя после его смер-ти интерес к нему только возрастает. Свидетельством тому может служить все увеличивающееся число посвященных ему работ, исходящих из стран английского и немецкого языков, чьи культурная почва была долгое время невосприимчива к парижским веяниям (Mitchell & Rose, 1982; Turkic, 1982;
Parin & Parin-Matthey, 1983; Benvenuto & Kennedy, 1986; Chessick, 1988;
Morris, 1988).
Русской публике еще только предстоит открытие Лакана. Основная сложность восприятия идей этого мыслителя состоит в том, что мэтр никогда не давал себе труда "обращаться к идиотам" (Lacan, 1973), то бишь система-тически излагать свои взгляды в книгах, ориентированных на среднего по-тенциального читателя. Нет, большая часть лаконовских первоисточников представляет собой стенограммы его устных выступлений, в коих он обра-щался к довольно узкому кругу постоянных слушателей. К тому же и афо-ристичная манера изложения обеспечит работой не одно поколение экзеге-тов, которые станут пытаться прочесть и разгерметизировать его тексты.
Первое, что обнаруживается при знакомстве с сочинениями Лакана, это то, что они во многом представляют как бы огромный комментарий к Corpus Freudicum. И всякому, кому хоть понаслышке знакомо имя Лакана, знаком и его знаменитый девиз "возвращения к Фрейду". Но сразу возникает вопрос:
к какому Фрейду? Ведь в разные периоды своей жизни венский психиатр постулировал две разные структуры личности, в каждой из которых к тому же по две различных модели (Bercherie, 1988). Ниже я собираюсь показать, что прочтение Фрейда Лаканом состояло, во-первых, в предпочтении, хотя и с очень оригинальной переработкой, первой фрейдовской топики (бессозна-телыюе-предсознательное-сознание), а в ней - первой, "исторической" моде-ли. Во-вторых же, это прочтение состояло в обращении к самым поздним ра-ботам Фрейда, в которых трактуются слабость Я и защита Я от внешней ре-альности, а именно проблема первичного нарциссизма и той травмы, кото-рую наносит человеку факт разделения людей на два пола ("кастрация"). В-третьих, Лакан решительно порвал с фрейдовским биологизмом, оставшись верным классической картезианской модели и поставив Речь на. то место, ко-торое у Фрейда занимали "телесные напряжения".
Вместо триады первой топики (Freud, 1900), Лакан построил свою: реальное-воображаемое-символическое (Lacan, 1955-57).
Реальное - это самая сокровенная часть психики, всегда ускользающая от образного представления и от словесного описания. Реальное психики непостижимо настолько, что, характеризуя его, Лакан постоянно употреблял кантовский термин вещь-в-себе.
Воображаемое - это то, что роднит нашу психику с психикой живот-ных, поведение которых регулируется гештальтами. Человек в своем онтоге-незе тоже непременно попадает под власть образов. Это происходит в так на-зываемой стадии зеркала или воображаемого (Lacan, 1949), в возрасте от 6 до 18 месяцев, когда ребенок начинает узнавать себя в зеркале и откликаться на свое имя. Этот возраст совпадает с первой субфазой стадии сепарации-ин-дивидуации (Mahler, 1975). Ребенок ощущает себя внутри распадающимся на части, неравным себе в разные моменты времени, а в это время окружающие его люди предлагают ему соблазнительно единый и "объективный" образ его Я, образ, накрепко привязанный к его телу. И окружающие, "другие", убеж-дают ребенка согласиться с ними, поощряют его принять это представление о целостности Я и о его тождественности самому себе во все моменты жизни. Ярчайшей иллюстрацией этого процесса может явиться (в отсутствии пато-логии зрения) узнавание себя в зеркале, идентификация со своим отражени-ем в холодном стекле ("это - Я1"). Момент радостного узнавания себя в зеркале (assomption jubilatoire) или откликания на свое имя является также и моментом отчуждения, ибо субъект навсегда остается зачарованным своим "зеркальным Я", вечно тянется к нему, как к недосягаемому идеалу цельнос-ти. "Чем иным является Я", - пишет Лакан, - "как не чем-то, что первона-чально переживалось субъектом как нечто ему чуждое, но, тем не менее, внутреннее. Субъект первоначально видит себя в другом, более развитом и более совершенном, чем он сам". Лакан доводит свои мысли до радикально-го вывода: "Либидинозное напряжение, вынуждающее субъекта к постоянно-му поиску иллюзорного единства, постоянно выманивающее его выйти из се-бя, несомненно связано с той агонией покинутости (dereliction), которая и составляет особенную и трагическую судьбу человека" (Lacan, 1953). Итак, субъект и стремится уподобиться образу своего идеализированного двойни-ка, который ему навязан другими, но, одновременно, он и прикован к этому образу. И в этом зеркальном двойнике находится источник не только жела-ния, но и завистливой агрессии (Lacan, 1948); здесь Лакан во многом опи-рался на сделанное Фрейдом описание того жуткого впечатления, которое подчас производит на человека вид его собственного отражения в зеркале (Freud, 1919).
Субъект является пленником не только своего зеркального образа. Еще до своего рождения человек попадает под влияние речевого поля других лю-дей, которые как-то выражают свое отношение к его появлению на свет и че-го-то уже ждут от него (Lacan, 1953). Эта речь других людей, по лаканов-ской терминологии - речь Другого, и формирует символическое субъекта. Для маленького ребенка знакомство с миром и с речью Другого начинается с фрустраций первичного нарциссизма, т.е. в невозможности поддержания адекватного внутриутробному единства с телом матери из-за неизбежных "упущений" самой заботливой матери. Ради чего мать время от времени по-кидает ребенка? По множеству причин, ребенку неясных, но, в общем, пови-нуясь правилам культурного мира, не позволяющих современной женщине носить ребенка на своем теле. Разлуки с матерью представляются ребенку бессмысленным мучительством, капризами до того времени, пока он (1) не овладеет речью и (2) не узнает об анотомической разнице полов. Лакан, по-жалуй, последовательнее всех прочих психоаналитиков подчеркивал необы-
чайную важность для человеческого бессознательного комплекса кастрации и того отречения (Verleugnung) или незнания (meconnaissance), которым лю-ди с самого детства защищаются от этого факта: у Женщины, у всемогущей матери, нет фаллоса! Специфически женский аспект комплекса кастрации - зависть к пенису; и еще Фрейд указывал на то, какие символические послед-ствия имеет этот комплекс для отношений женщины со своим будущим ре-бенком: "Она соскальзывает - благодаря символическому уравнению, можно сказать, - с фаллоса на ребенка" (Freud, 1933). Доводя эту идею до логичес-кого конца, Лакан указывает, в каком положении окажутся такая женщина и ее ребенок: "Если желание матери составляет фаллос, ребенок захочет стать фаллосом, чтобы удовлетворить это желание" (Lacan, 1958). Открытие анатомической разницы полов и факта кастрации матери дает, наконец, объясне-ние, чего же ради мать покидала ребенка: она покидала его в поисках недо-стающего ей фаллоса, который она могла получить только у фаллического отца. Овладение человеком речью (а более по-лакановски - овладение ре-чью человеком) позволяет понять, что же именно говорила мать, оставляя ребенка: она называла Имя отца. Итак, во всех межличностных контактах, для которых отношения между матерью и ребенком становятся первой моде-лью, фаллос навсегда остается символом, означающим желание, которое, по определению, никогда не может быть удовлетворено. Заимствуя эту мысль у Гегеля, Лакан подчеркивает, что то, что мы желаем - не сам объект, не Дру-гой, а желание Другого, т.е. мы желаем, чтобы нас желали. Итак, Имя отца становится первым словом, возвещающим закон и символический порядок мира нашей патриархальной культуры. Имя отца разрывает телесную инцестуозную связь ребенка со своей матерью и устанавливает символический принцип членства в человеческих сообществах.
(Я понимаю, чему вы улыбаетесь, ибо, как указывал еще Фрейд, юмор приходит нам на помощь именно в столкновении с жутью нашего бессознательного. Впрочем, читатель легко вспомнит о том, что условно-культурным обращением к человеку в нашей стране является обращение по отчеству, и что греческое слово фаллос по-русски слышно на каждом углу и написано на всех заборах.)