М. Хайдеггер

Гельдерлин и сущность поэзии

Памяти Норберта фон Хеллинграта, погибшего 14 декабря 1916 г.

ПЯТЬ КЛЮЧЕВЫХ СЛОВ

1. Сочинение: "Это невиннейшее из всех занятий"(1) (III, 377).

2. Для того дана речь, опаснейшее из имуществ, человеку... чтобы он свидетельствовал о том, что он есть..." (IV, 246).

3. "Многое испытал человек, Многих назвал из небесных, С тех пор, как мы суть — разговор И можем слушать друг о друге" (IV, 343).

4. "Ho mo, что пребывает, устанавливают поэты" (IV, 63).

5. "Достойно, но все же поэтически проживает Человек на этой земле" (IV, 25).

Почему, с целью показа сущности поэзии, выбраны работы Гельдерлина? Отчего не Гомер или Софокл, не Вергилий или Данте, не Шекспир или Гете? Ведь сущность поэзии реализована также и в произведениях этих поэтов, причем даже более полно, чем в рано и внезапно обрывающемся творчестве Гельдерлина.

Может быть. И все-таки избран Гельдерлин и только он. Но возможно ли вычитать всеобщую сущность поэзии в работах одного-единственного поэта? Ведь всеобщее, что означает: то, что значимо для многого, мы можем получить лишь в сравнивающем рассмотрении. К тому же нужен образец возможно большего многообразия поэтических сочинений и видов поэзии. Притом поэзия Гельдерлина — лишь одна среди многих других. Ее одной никоим образом недостаточно, чтобы задать масштаб Для сущностной определенности поэтического творчества. А потому наш замысел неудачен с самого начала. Это так лишь постольку, поскольку мы понимаем под "сущностью поэзии" то, что собрано во всеобщем понятии, одинаково значимом для всякой поэзии. Однако это всеобщее, одинаково значимое для всякого особенного, всегда есть равнозначное [и безразличное — das Gleichgultige ], та "сущность", которая никогда не может стать существенной. Однако мы ищем именно это существенноe сущности, то, что принуждает нас к решению относительно того, примем ли мы поэзию всерьез и (как мы это сделаем), принесем ли мы с собой (и каким образом) предпосылки для того, чтобы находиться во владениях поэзии.

Гельдерлин избран не потому, что его произведения, среди прочих реализуют всеобщую сущность поэзии, но единственно потому, что поэзия Гельдерлина несет поэтическое назначение — собственно сочинять сущность поэзии. Для нас Гельдерлин — поэт поэта в некотором совершенном смысле. Вот почему он избран.

Однако — сочинять о поэте — не является ли это знаком некоторого заблудившегося самоотражения и, равным образом, признанием изъяна в Полноте-Мира? Сочинять о поэте — не есть ли это беспомощное перенапряжение, нечто позднее и конец?

Все последующее даст ответ. Разумеется, путь, на котором мы получим ответ, вынужденно проходит по чужим владениям. Мы не можем здесь истолковать — как это должно было бы быть сделано — отдельные стихотворения Гельдерлина в замкнутом движении. Вместо этого мы обдумаем лишь пять ключевых слов поэта о поэзии. Определенный порядок этих слов и их внутренняя взаимосвязь должны открыть существенную СУЩНОСТЬ ПОЭЗИИ.

1.

В письме к матери, (январь 1799г.), Гельдерлин называет сочинение так: "это невиннейшее из всех занятий" (III, 377). В какой мере оно невиннейшее? Сочинение является в скромном образе игры. Оно свободно изобретает свой мир образов и задумчиво остается в области воображаемого. Тем самым игра уклоняется от серьезности решений, которые так или иначе всегда делаются обязательными. Поэтому сочинение совершенно безобидно. И вместе с тем оно безрезультатно; ведь оно остается простым оказыванием (Sagen) и говорением (Rеden). Оно не имеет ничего от того дела, которое непосредственно включется в действительное и преобразует последнее. Поэзия подобна мечте, но не действительности, игре со словами, а не серьезности дела. Поэзия безобидна и безрезультатна. Что более безопасно, чем голая речь?

Правда, тем, что мы принимаем поэзию за "невиннейшее из всех занятий", мы еще не постигли ее сущности. Но, пожалуй, наряду с этим дан намек на то, где мы должны искать. Поэзия делает свое дело в

области и из "материи" речи. Что говорит Гельдерлин о речи? Мы слышим второе слово поэта.

2.

В отрывочном наброске, относящемся к тому же времени (1800), что и указанный выше пассаж из письма, поэт говорит: "Но в хижинах живет человек и одевается в скромные одежды, ибо [он] сердечнее, а также внимательнее, и то, что он оберегает дух, как жрица — небесный огонь. [в этом] есть его разум (Verstand). И для тоuо ему, подобному богам, даны произвол и высшая власть приказывать и исполнять, и для того человеку дана речь, опаснейшее из имуществ, чтобы он, творя, разрушая, и погибая, и возвращаясь к вечноживой Госпоже и Матери, — чтобы он свидетельствовал о том, что он есть [, о том, что он]

унаследовал [от нее, чему он] научен ею, ее Божественнейшим, вседержащей Любовью" <IV,246).

Речь, область "невиннейшего из всех занятий", есть "опаснейшее из имуществ". Как это совместить? Сначала мы заберем вопрос назад и обдумаем три подвопроса: 1. Чьим имуществом является речь? 2. В какой мере она — опаснейшее имущество? 3. В каком смысле она вообще — имущество?

Обратим внимание прежде всего на то, на каком месте стоит это слово о речи: в наброске к стихотворению, где должно быть сказано о том, кто есть человек в отличие от других природных существ; названы роза, лебеди, олень в лесу (IV, 300 и 385). Поэтому, принимая во внимание удаление от других живых существ, приведенный отрывок начинается с: "Но в хижинах живет человек".

Кто есть человек? Тот, кто должен свидетельствовать о том, что он есть. Свидетельствование означает, во-первых, выказывание (Bekunden); но в то же время подразумевается: "в выказывании ручаться за выказываемое". Человек есть тот, кто он есть, именно в свидетельствовании собственного Вот-бытия (Dasein)(2). Это свидетельствование означает здесь не некое запоздалое и случайно протекающее выражение человеческого бытия, напротив, оно участвует в выработке вот-бытия человека. Но о чем человек должен свидетельствовать? О своей Принадлежности земле. Эта Принадлежность состоит в том, что человек есть наследник и ученик во всех вещах. Однако эти вещи находятся в противоборстве. То, что отличает вещи в противоборстве и притом равным образом смыкает их, Гельдерлин называет "Сердечностью" (Innigkeit). Свидетельствование о Принадлежности к этой Сердечности происходит посредством творения и восхода некоторого Мира, так же как и посредством уничтожения и заката того же самого Мира. Засвидетельствование человеческого бытия и, тем самым, его действительное исполнение происходит из свободы решения. Она схватывает необходимое и связывает себя неким высочайшим требованием. Свидетельское бытие (Zeugesein) Принадлежности Сущему (Seiende) в Целом [im Ganzen] происходит как История. Для того, чтобы История была возможна, человеку дана речь. Она — имущество человека.

Но в какой мере речь есть "опаснейшее имущество"? Она есть опасность всех опасностей, поскольку прежде всего творит возможность опасности. Опасность есть угроза бытию посредством Сущего. Лишь благодаря речи человек подвержен некому Открытому (Offenbaren), которое как Сущее угнетает и воодушевляет человека в его вот-бытии, а как Не-сущее (Nichtseiendes) прельщает и разочаровывает. Речь впервые создает открытое место для угрозы бытию и смущения и таким образом — возможность утраты бытия, что означает — опасность. Однако речь — это не только опасность опасностей, но она необходимо таит в себе самой беспрестанную опасность для нее же самой. Речи поручено делать открытым в произведении и хранить Сущее как таковое. В ней могут прийти к словесному выражению как чистейшее и сокровеннейшее, так и запутанное и обыденное. Ведь даже существенное слово должно сделаться обыденным, чтобы стать понятым и тем самым стать общим достоянием. Соответственно этому в другом отрывке Гельдерлина говорится: "Ты обращаешься к божеству, но все вы забыли, что первенцы всегда бессмертны, что они принадлежат к богам. Плод сначала должен стать обыденнее, повседневнее, и тогда он будет принадлежать смертным". (IV, 238). Чистое и обыденное равным образом суть сказанное. Слово как слово поэтому никогда непосредственно не ручайся за то, является ли оно существенным словом или же иллюзией. Напротив, существенное слово часто выделяется в своей простоте как несущественное. И то, что, с другой стороны, дается в убранстве видимости существенного, есть лишь рас- и пере сказываемое. Так, речь должна постоянно располагаться в некоторой видимости, произведенной из нее самой, и тем самым подвергать опасности то, что ей наиболее свойственно — подлинное говорение.

В каком смысле, однако, теперь это опаснейшее является "имуществом" для человека? Речь есть владение. Он располагает ею с целью сообщения опыта, решений и настроений. Речь служит пониманию. Как пригодный для этого рабочий инструмент она есть имущество. Однако сущность речи не исчерпывается тем, чтобы быть средством понимания. Это определение не затрагивает ее собственной сущности, им лишь приводится некое следствие этой сущности. Речь есть не только рабочий инструмент, которым среди прочих обладает человек, но она вообще впервые предоставляет возможность стоять среди Открытости Сущего. Только там, где есть речь, там есть Мир (Welt), что означает: круг постоянных изменений решения и работы, дела и ответственности, но также и произвола и шума, упадка и замешательства. Лишь там, где господствует Мир, есть История. Речь есть имущество в некотором более первоначальном смысле. Она ручается вполне, что означает: она дает гарантию, что человек — как историчный — может быть. Речь — это не имеющийся в распоряжении материал, но именно то событие* (Ereignis), которое распоряжается высшей возможностью человеческого бытия. С этой сущностью речи должны мы вначале освоиться, чтобы истинно постичь область работы поэзии, а тем самым и саму поэзию. Как совершается речь? Чтобы найти ответ на этот вопрос, обдумаем третье слово Гельдерлина.