Сергей Давыдов

"Гносеологическая гнусность" Владимира Набокова;

Метафизика и поэтика в романе "Приглашение на казнь".

Forgive, О Lord, my little jokes on Thee

And I'll forgive Thy great big one on me.

Robert Frost

Метафизика

На вопрос критика, "которое из своих творческих дитятей автор больше всего любит и почитает", Набоков ответил: “Люблю — "Лолиту"; почитаю — "Приглашение на казнь"”.(1) Несмотря на атеистические намеки ряда набоковских работ, критики сразу определили тему "Приглашения на казнь" как метафизическую, или даже религиозную.(2) Поэт Владислав Ходасевич охарактеризовал искусство Набокова каламбуром: "поэтическое уродство-юродство"(3) В этой статье я остановлюсь на этом, трудно уловимом, метафизическом аспекте "поэтического уродства-юродства" Набокова, особой поэтической гноселогии.

Цинциннат Ц., тридцатитрехлетний, в возрасте Христа, обвинен в "страшнейшем из преступлений" и приговорен к смерти. Преступление Цинцинната "столь редко и неудобосказуемо, что приходится пользоваться обиняками", названо оно "гносеологической гнусностью" (80)(4). В своем собственном переводе на английский Набоков называет это преступление "гностическим" ("gnostikal turpitude".) Поскольку этот эпитет применяется иногда к работам Набокова, необходимо уточнить конкретный смысл этого термина.(5)

Гностицизм — эклектическое религиозное направление, получившее развитие в эпоху позднего эллинизма и раннего христианства. Как подсказывает само название, в основе этого учения лежит мистическое познание, "гносис".

“Гносис, отличный от рационального типа знания, означает знание, само по себе приносящее исцеление и спасение. Гностик может получить его в акте божественного откровения, главным образом через посредника — Спасителя или Посланника. Такой гносис — знание милосердного внекосмического Божества; его эманации ;...... Царства Света;... и одно-

временно знание личного божественного независимого духа человека, заключенного [в Тибиле, или Доме Смерти ] миром демонов [архонов ] и творцом всего этого создания (демиургом ).

Зов, из Царства Света идущий к гностику, заброшенному в самозабвении силами, создавшими этот мир. Но этот зов пробуждает в гностике воспоминание о его прежнем состоянии и позволяет осознать и его истинное положение в мире, и предысторию его существования, и путь восхождения в Царство Света. Само содержание этого знания, составляющее "Гностический миф".” (Н.З)(6)

Эта основная модель и последовательность этих событий формируют большинство гностических мифов.

За свое преступление — "гносеологическую гнусность" — Цинциннат Ц. заточен в каменную крепость. "Дорога обвивалась вокруг ее скалистого подножья и уходила под ворота: змея в расселину" (25) . "Змея"

— центральный гностический символ, царь тьмы и зла, "владеющий всем созданным под небесами,... окружающий сферу,... лежащий снаружи,... чей хвост покоится в собственной пасти" ("The Acts", J, 116)." Крепость, в которой каждый коридор приводит Цинцинната обратно в камеру, построена наподобие гностического лабиринта.(8)

На макрокосмическом уровне крепость сама заключена в космическую тюрьму, охраняемую луной. Луна — гностический символ одного из семи архонов, сторожащего врата планетных сфер. В романе невидимый манипулятор то снимает, то прикрепляет бутафорскую луну к кулисе ночи. Временем в крепости заведует "часовой", отбивающий время вместо нарисованных часов, "почему он так и зовется" (136). И бутафорская луна, и "намалеванные стрелки" отмеряют несовершенное, конечное время, творение Демиурга, который "хотел достичь в своей работе подобия невыразимой вечности Времени и бесконечности Пространства, но создал только несовершенное время и пространство, в котором все материальное было конечно" (D, 330). В коридорах "Дома Смерти" стоят "стражник в песьей маске с марлевой пастью" (27), "солдат с мордой борзой" (207). Эта стража напоминает нам не только опричников, носивших у пояса собачью голову, но также звериные маски стражников планетных сфер, архонов.

На микрокосмическом уровне понятие "тюрьма" относится также к человеческой плоти, в которой томится душа гностика. "Зачем вы увлекли меня из обители моей в неволю и бросили меня в смрадном теле? ",

— сетует душа гностика в тексте "Гинзы" (J, 63). Метафора "тела-тюрьмы" становится очевидной, когда Набоков описывает Цинцинната после купания в лохани: "Самое строение его грудной клетки казалось успехом мимикрии, ибо оно выражало решетчатую сущность его среды, его темницы" (73).

Гностический дуализм духа и плоти (pneuma и hyle) объясняет также двойственность Цинцинната. В этом плотском, покорном узнике живет еще другой, "добавочный Цинциннат" (29), "призрак Цинцинната" (37,41), мятежный духовный двойник, представляющий "внутреннего человека" . По мере развития романа Цинциннат как будто растворяется в пневматической сущности своего внутреннего двойника. Чем больше оживает дух героя, тем меньше проявления его физического я. "Плотская неполнота" (123) Цинцинната делает почти невозможным даже для автора уловить внешний облик своего ускользающего героя, состоящий из "...тысячи, едва приметных, пересекающихся мелочей, из светлых очертаний как бы не совсем дорисованных, но мастером из мастеров

тронутых губ, из порхающего движения пустых, еще не подтушеванных рук, из разбегающихся и сходящихся вновь лучей в дышащих глазах... но и это все разобранное и рассмотренное, еще не могло истолковать Цинцинната: это было так, словно одной стороной своего существования он неуловимо переходил в другую плоскость..." (123)

Однажды в детстве Цинциннат "выскользнул из бессмысленной жизни" и "прямо с подоконника сошел на пухлый воздух и стоймя застыл среди него" (102). В падении ребенка можно увидеть определенную параллель гностическому мифу о докосмическом падении, в котором часть божестввенной субстанции (pneuma), падая в мир, облекается телом (hyle). "Докосмическое падение играет важную роль в происхождении мира и существовании человека в большинстве гностических систем" (J, 62). Падение ребенка, не подозревающего о силе земного притяжения, прямо навстречу "старейшему из воспитателей, потному, с мохнатой черной грудью", протянувшего к Цинциннату "в зловещем изумлении мохнатую руку" (102), может рассматриваться как падение из пневматической первоначальной сферы в телесный, материальный мир.

Гностическое противопоставление "пневматического" и "гилического", олицетворенное в герое и антигерое романа (Цинциннате и м-сье Пьере), создает центральную оппозицию "Приглашения на казнь". Полнокровный и дурно пахнущий, с татуировкой на бицепсах и вокруг левого соска палач —действительно редкий обладатель пошлого(9) вкуса во всем: эротике, акробатике, анатомии, гастрономии, эстетике, даже в "блаженстве отправления естественных надобностей" (153). Гностическое знание обязывает гностика избегать загрязнения в окружающем физическом мире и свести контакты с ним до минимума. Цинциннат не только избегает физических прикосновений к своему палачу, но и пытается сам отделить свою плотскую часть. Согласно гностическому учению, "душа после смерти восходит наверх, оставляя за собой на каждой сфере... "облачение", пожертвованное ею: и так дух, сорвав с себя все наросты, достигает Бога за пределами мира и воссоединяется с божественной субстанцией" (J, 45). Для этой цели гностик проделывает ряд ритуальных упражнений, так называемых "разоблачений", в которых душа снимает с себя одну плотскую оболочку за другой. "Горюю и печалюсь я в одеянии-теле, в которое поместили и оставили меня. Как часто должен я снимать его, как часто одевать..." (Ginza.J, 56).(10) В "Приглашении на казнь" Цинциннат проделывает схожий ритуал, в котором постепенно переходит от метафорического "разоблачения" к конкретному "Развоплощению":

— Какое недоразумение! — сказал Цинциннат и вдруг рассмеялся. Он встал, снял халат, ермолку, туфли. Снял полотняные штаны и рубашку. Снял,как парик, голову, снял ключицы, как ремни, снял грудную клетку, как кольчугу. Снял бедра, снял ноги снял и бросил руки, как рукавицы в угол. То, что оставалось от него, постепенно рассеялось, едва окрасив воздух (44-45).

Этот отрывок можно рассматривать как полную реализацию гностической метафоры, в которой "одеяние" означает "плоть", а человек, освобожденный от тела, достигает подобия бесплотного божества.(11)

В учениях гностиков бытие божие сокрыто. Бог — безвестная, лучезарная сущность, и неясная природа этого слова не выдает Его тайны. Поэтому божественное откровение передается гностику через посланника, провозвестника, который приходит "извне". Будущий избранник настороженно прислушивается ко всем знакам, проникающим "извне" и старается прочесть в них божественную примету, объявляющую приход провозвестника-спасителя, к появлению которого гностик готовится всю жизнь. Крепость, в которую заточен Цинциннат, полна такого рода приметами "извне", но большинство из них — ложно. Цинциннат с волнением прислушивается к звукам работы неизвестного спасителя, с каждым днем подводящего подкоп все ближе к полу камеры осужденного. Этот загадочный копатель туннеля напоминает о подобном пути спасения в гностических текстах "Гинзы": "Великий Утра был послан ко мне,/ Тот, кто должен был быть мне Помощником/...Он разбил их охрану/ и пробил брешь в их Цитадели" (Н, 389). Цинциннат готовится к этому моменту и ожидает его с нетерпением. Но когда наконец "желтая стена на аршин от пола дала молниевидную трещину, и внезапно с грохотом разверзлась" (157-158), вместо ожидаемого избавителя оттуда вылезли директор тюрьмы Родриг с м-сье Пьером, чтобы пригласить Цинцинната на стакан чаю. М-сье Пьер, до сих пор выступавший как союзник и соузник Цинцинната, якобы попавший в тюрьму за попытку освободить его, вместо чая угощает Цинцинната видом на "широкий, светлый топор", обещая: "Чайку мы с вами после попьем" (162).(12)

Когда Цинциннат по туннелю возвращается ползком в камеру, дно неожиданно проваливается под ним, и он оказывается на воле. Здесь ждет его директорская дочка Эммочка. Она берет Цинцинната за руку и ведет через ряд дверей прямиком в столовую директора, где за чайным столом вокруг самовара расположились ее родители и м-сье Пьер. Цинцинната посадили в угол, не предложив ему ничего. Вспомнив слова Набокова-переводчика "Alice in Wonderland", (chp. "A Mad Tea-Party"), можно сказать, что " это был самый глупый чай", на котором кто-либо когда-либо присутствовал. В гностических текстах обман и издевательство обычны в тактике духов зла, архонов. Истинный посланник Бога, провозвестник Утра, предупреждает гностика: "Смотри, весь мир/ не стоит ничего/...Смотри, двойные ямы/ что вырыла Руха на пути" (Н, 392-393).

Более надежным посланником оказывается мать Цинцинната, Цецилия Ц. Наученный горьким опытом, Цинциннат не сразу поверил в ее подлинность, подозревая, что над ним опять издеваются и "угощают ловкой пародией на мать" (133). Мать повторяет сыну предание о его отце, "безвестном прохожем". Цинциннат спрашивает мать:

— Неужели он так-таки исчез в темноте ночи, и вы никогда не узнали, ни кто он, ни откуда — это странно...

— Только голос, — лица не видала, — ответила она все так же тихо (134).

От нее Цинциннат узнает и о своем сходстве с безвестным отцом. Безликий отец, исчезнувший во мраке ночи, напоминает о гностической концепции "непознаваемого неизречимого Бога", называемого "Чужой", "Безымянный", "Сокрытый" или "Безвестный Отец".(13) Это сообщение об отце равносильно гностическому откровению о непознаваемом божестве, откровению, восстанавливающему изначальную принадлежность Цинцинната к царству Божьему.(14)

Поскольку гносис — познание непознаваемости Божьей, его содержание выражено с высокой степенью неопределенности.'Это познание часто складывается "vianegationis" ("от противного"). Бог обнаруживается несостоятельностью доводов разума и речей, и само число этих провалов доказывает его существование. Многочисленные topoi inferrabilitatis и повторяющаяся фраза " Я знаю что-то", относится к способности Цинцинната постичь мистическое знание о Боге, "гносис".

"Да, из области другим заказанной и недоступной, да, я кое-что знаю, да..." (95) "Я кое-что знаю. Я кое-что знаю. Но оно так трудно выразимо! Нет, не могу... хочется бросить, — а вместе с тем — такое чувство, что, кипя, поднимаешься как молоко, что сойдешь с ума от щекотки, если хоть как-нибудь не выразишь" (96).

Согласно классической валентинианской формуле, "гносис" — знание ответов на вопросы: "Кем мы были и во что мы превратились? Где мы были и куда нас забросило? Куда мы уходим и от чего смерть нас избавила? Что такое рождение и что такое возрождение (воскресение)?"(Н, 4). Ответы на эти вопросы составляют спасительное знание. Мистическое познание Цинцинната, складывается, как мозаика, из неожиданных прозрений и откровений. В конце Восьмой главы Цинциннат обнаружил в собственном детстве свою прошлую принадлежность к невесомой пневматической сущности и сфере, неподвластной физическим законам жизни. В сцене падения пневматического ребенка из окна в этот мир можно найти сразу несколько ответов на первые гностические вопросы: "Мы были детьми рая, но превратились во взрослых земли. Из первоначальной райской обители мы были заброшены в плотскую и космическую тюрьму". На вопрос: "Куда мы уходим?" — ответ прост. Смерть — центральная тема "Приглашения на казнь". Цинциннат борется со смертью, а точнее — со своим страхом смерти. Тюрьма — материализированная метафора, а тюремщики — аллегорические карнавальные персонификации этого страха. Но, начиная с Восьмой главы, все отчетливее звучат намеки на призрачность смерти. В Тринадцатой главе, как в средневековой аллегории, Цинциннат играет в шахматы со смертью (в данном случае в лице палача) — и выигрывает. Но только к концу романа приходит к Цинциннату полное познание смерти. К этому моменту ему кажется, что "ужас смерти это только так, безвредное, — может быть даже здоровое для души, — содрогание, захлебывающийся вопль новорожденного". И Цинциннат знает, что "живали некогда...смерторадостные мудрецы" (189). В этом важном отрывке дан ответ на последние гностические вопросы: "От чего нас освобождает смерть?" и "Что такое смерть и воскресение?" Смерть представлена здесь как радостное событие — новое рождение, освобождающее душу из заточения. "Смерторадостные мудрецы" — видимо, .намек на подвижников гностической веры, преодолевших смерть.

В предпоследней главе снимается последняя оболочка страха. Накануне казни тюремщик Родион приносит камерному пауку на съедение замечательную бабочку. Но на этот раз прожорливый паук не получил свой гостинец. "Великолепное насекомое" сорвалось и неожиданно исчезло "словно самый воздух поглотил ее" (199). Возможно, эта бабочка (опознавательный знак энтомолога Набокова) также связана с символикой гностиков. В гностической эмблеме "Ангел смерти" архон изображен в виде "крылатой ноги, наступающей на бабочку " (символ души и жизни)(15). "Растворение" бабочки в воздухе во время полета напоминает о пневматических способностях Цинцинната, а именно тот момент, когда после ритуала разоблачения и развоплощения "то, что оставалось от него, постепенно рассеялось, едва окрасив воздух" (45). Непосредственно после этого откровения Цинциннат зачеркивает последнее написанное им в этой жизни слово на последнем листе. Это зачеркнутое слово —"смерть" (201).

На этой стадии гностического познания смерть представляется Цинциннату радостным пробуждением от дурного сна действительности, окончательным освобождением души из "мертвого дома", населенного душами "более мертвыми", чем у Гоголя. Совокупность ответов на все вопросы "гносиса" уже сама по себе есть спасение. "Тот, кто достиг гносиса и отделил себя от космоса... не будет задержан здесь и возвысится над архонами", утверждает "Евангелие от Евы" (J,60). В момент казни, пока один, смертный Цинциннат, еще считает до десяти, второй Цинциннат, бессмертный гностик, поднимает голову с плахи и покидает эшафот, оставляя позади мир и его сторожей, уменьшившихся во много раз, и палача, сжавшегося до размеров личинки (217). Приняв за при-чину уменьшения размеров этих фигур попадание их в вертикальную перспективу, мы получаем визуальную иллюзию посмертного восхождения Цинцинната.

Вслед за реинтеграцией всей духовной субстанции и ее воссоединением с первоисточником, Богом, наступает эсхатологический момент, ознаменованный уничтожением лишенного пневмы и света материального космоса. "Труды всего Тибила рассыплются и весь небосвод содрогнется" (Ginza. H, 396). Гностическое пророчество почти буквально сбывается в "Приглашении на казнь". В последних строках романа описан настоящий конец света:

"Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли... Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашенные щепки, мелкие обломки позолоченного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат прошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему" (217-218).

Это душа последнего гностика покидает земную жизнь и возвращается к своему небесному отцу, обитающему за пределами материального мира, в который упал герой в начале романа. Цинциннат, подобно блуд-ному сыну, возвращается к своему безвестному и безликому отцу, передавшему сыну божественную искру. Отказом от "Приглашения на казнь" и опровержением смерти кончается роман Набокова. Описав круг, роман возвращается к своей отправной точке, к апокрифическому эпиграфу из несуществующей книги несуществующего автора, с которого начинается:

"Comme un fou se Dieu

nous nous croyons mortels."

Pierre Delalande

"Discours sur les ombres"