И. Чубаров

Зачалось и быть могло, но стать не возмогло...

Философское наследие Федора Августовича Степуна.

Предисловие к публикации

Федор Августович Степун никогда не был русским философом, но и "философом жизни" на манер Г. Зиммеля или В. Дильтея он тоже не был. Впрочем, он был и тем и другим и, следовательно, ни тем ни другим. Как русский философ Степун скорее философский шарж на какого-нибудь Вл. Соловьева или Н. Бердяева. До "философа жизни" он немного не дотягивал именно из-за смешного и трогательного пристрастия к "русским", последним вопросам.

Андрей В. Штаммлер говорит, что несмотря на то обстоятельство, что Степун "с чисто биологической точки зрения" не был не то что русским, но даже и славянином, "тем не менее по его духовному облику, по самой его сущности, и по всему его отношению к жизни, он был настоящий русский человек"(1). Наверное Штаммлеру виднее, в чем сущность русского, а впрочем, если русский это не национальность, а настроение, то и Степун, пожалуй, частенько бывал в русском настроении. Сам Ф. А. оправдывал свою русскость, кстати, длительным (шесть-семь лет) пребыванием в Калужской губернии.(2)

Родился Федор Августович в Москве 6(18) февраля 1884 года, в день, стоящий на границе двух зодиаков: Водолея и Рыб. Знаки эти, по астрологическим календарям, предвещают счастье, успех, руководящую роль в какой-либо области жизни, близость к искусству, любовь. Причем он родился в доме "Человеколюбивого общества", а это также ко многому обязывало.

Степуны встречаются в Литве, на Украине, в Пруссии — предки Ф. А., например эксплуатировали крестьян под Мемелем. Кроме литовско-немецкий крови, в жилах Степуна текла шведско-финская и французско-гугенотская кровь, но, как мы уже отмечали, сам он был русским, ибо в трехлетнем возрасте переехал с семьей в местечко Кондорово, неподалеку откуда его папенька получил место директора известной на всю страну писчебумажной фабрики. Здесь-то маленький Федя и получает первую прививку русскости от будущей "громилы — революционерки" Груни, "убежденного народника и искреннего идеалиста" И. В. Власова и француженки Штраус. Август Степун хотел видеть сына эдаким инженером-немцем и поэтому отправляет его в 1884 году в московское реальное училище, по окончании которого Степун оказывается на распутье музыки, живописи и философии, но выбирает... военную службу (очень любил, ездил потом несколько раз на артиллерийские сборы, вплоть до 1911 года). Отбыв воинскую повинность, Ф. А. определяется и в жизненном выборе, отправившись по совету своей матери (попечительницы народной школы) и доцента Московского Императорского Университета Б. П. Вышеславцева на историко-филологический факультет Гейдельбергского университета. Единственная трудность при поступлении — незнание древних языков — его не смущает (надо думать, Степун их так и не осилил). Цель выбора проста: понять "все: мир

и его законы, жизнь и ее смысл", ибо "без философии жизни не осилишь". Еще до поступления на историко-филологический факультет Ф. А. читал Ницше, Мережковского, Толстого, Достоевского и Шарапова, в Гейдельберге же он учится у Г. Тоде, В. Виндельбанда, Г. Еллинека, Э. Маркса, Э.Гуссерля и Ласка. Надо сказать, что в ученики он приехал в Куно Фишеру, но тот был болен и Федор попал к Виндельбанду (попади он к Куно, неизвестно как сложилась бы его творческая биография). Освоение виндельбандовой философии проходило у Ф. А. весьма своеобразно. Его актерской натуре удалось "вжиться" в не менее актерскую натуру Виндельбанда и частенько (по нескольку раз в семестр), по многочисленным просьбам немецких студентов, "русский дурачок" изображал почтенного профессора ex cathedra: вскидывая пенсне на нос, разглаживая двумя пальцами левой руки лежавшую перед ним записную книжку и бледнея, с дрожью в голосе, он произносил излюбленную виндельбандову фразу: "Dies ist nun einmal das Schicksal aller Warhеiten, die als Paradoxa zur Welt kommen, um sie als Trivialitaten bald zu verlassen" ("Такова уж судьба всех истин: они приходят в мир как парадоксы и покидают его как тривиальности". — пер. Степуна)(3), на чем и был однажды застигнут самим Виндельбандом. Метр оценил шутку ученика, как старый комедиант оценивает пародию на него начинающего клоуна (будущего автора "Армии и флота свободной России"), вынужденными аплодисментами. Впрочем, однажды между ними произошел поистине "философский" спор о свободе воли. Виндельбанд развивал в сущности своей кантовскую точку зрения, разводя нравственную необходимость и естественно-научную законосообразность. С точки зрения этой методологической установки, о свободе воли человека можно говорить в сфере нравственной ("в мире свободы"), но совершенно невозможно, в полностью считываемом наукой "природном мире". Степун требовал от Виндельбанда монизма, исповедания единой "высшей истины", с точки зрения которой единственно возможно оценить индивидуальный человеческий поступок. Виндельбанд уничтожил Степуна чисто прагматическим соображением, по которому преступника, например, необходимо наказать не потому, что он нарушил нравственную норму, или напротив, оправдать его ввиду законосообразного в конечном счете выбора его поведения в мире природы. Его просто необходимо оградить и ограничить в действиях из-за их нецелесообразности и асоциальности, с целью сохранения государственных и общественных основ, отвечающих в свою очередь некоей высшей целесообразности. Причем наказание за нецелесообразные поступки устанавливалось им относительно политической обстановки в стране: минимальное в благополучные времена и максимальное в эпоху войн и революций. Когда Степун по русскому интеллигентскому обычаю предложил Виндельбанду помыслить эту проблему sub specie aeternitatis, то смиренный немец (не чета каким-нибудь Николаям и Владимирам Соловьевым-Бердяевым) ответил ему в том смысле, что его собственная вера, частная метафизика (privat metaphysik) не осмеливается претендовать на какое-либо соответствие или коррелятивность мыслям Господа Бога. Русскую интеллигентскую душу Степуна такой ответ, естественно, не удовлетворил.(4)

В автобиографическом "Бывшем и несбывшемся" Степун, научившись у Шпенглера "артистическому портретированию"(5), приводит еще несколько карикатурных портретов своих учителей (Г. Тоде, Э. Маркса и др.) в ущерб изложению того, чему они его собственно научили. Объясняется это вероятно тем, что университетские лекции уже после первого семестра Ф. А. посещал редко, зато зачастил в русско-еврейскую "социалистическую читалку", где слушал "великих": Клару Цеткин, Л. Франка, Льва Дейча, Абрама Гоца и даже вступал с ними в методологическую полемику, отстаивая (в шутку, наверное) религиозно-философский идеал в духе Вл. Соловьева и немецких романтиков, которыми как раз тогда начал увлекаться. А в 1905 году в пику первой русской революции Ф. А. осмелился даже на доклад под заглавием: "Об идейной немощи русской революции", в котором выдвинул мысль, ставшую затем излюбленной у другого борца за "духовную революцию" Н. А. Бердяева, о том, что в сравнении с французской революцией, опиравшейся на прогрессивную философскую мысль своего времени и бывшей в известном смысле попыткой практического осуществления ее научного социального идеала, революция русская опирается на давно опровергнутый немецким и русским идеализмом материализм. Как и следовало ожидать, социалисты и эсеры подняли горячего докладчика на смех, не помогло и выступление в его защиту случившегося здесь Б. А. Кистяковского (автора нашумевшей диссертации "Gesellschaft und Einzelwesen", защищенной как раз в Гейдельберге).

Судя по всему, Ф. А. сам слабо себе верил, ибо аккуратно сдавал в "читалку" партийные взносы и организовывал "благотворительные" культурно-просветительские вечера в пользу "эсдеков, эсеров и бундовцев". Забавны позднейшие попытки Ф. А. объяснить — оправдать этот факт своей биографии. Он предложил понимать свое участие в партийной жизни губителей России примерно так же, как можно понять действительного статского советника и антисемита Ковальцига, который не почитал евреями Натана и Леммериха, и "страстную поклонницу Гитлера"(?), которая "читала революционные стихи Скитальца на национальном еврейском празднике"(6). В целом Степун списал этот грешок за счет "духа времени" и "реальной силы истории" (вот тебе и персоналист-экзистенциалист). Кстати, о евреях. Сначала Ф. А. выступил в студенческих спорах против Моммзена, отстаивая Науманна в вопросе о "настоящих ферментах национальной декомпозиции", признав таковыми... антисемитов, "которые в будущем объединятся не с правыми элементами Германии, а с леводемократами и социалистами".(7) Однако затем "разобрался": "В результате моего долгого пребывания в черте оседлости (Вильне — И. Ч.) во мне не только возникло чувство исключительной трагичности еврейской истории, но и зародился вопрос, не является ли

Еврейский запах нищеты и пота,

Селедки, моли, жареного лука,

Священных книг, пеленок, синагоги...

(Давид Кнут)

бытовым осадком раздирающей душу еврейства борьбы между призванностью ко вселенскому долгу и узким национализмом. Обсуждать эти соображения в "читалке" не было никакой возможности, так как за малейшую попытку выяснить "еврейский вопрос" они ("читатели". — И. Ч.) сразу зачислили бы меня в лагерь реакционеров и антисемитов".(9) И поэтому Степун предпочитал обсуждать диалектическую взаимосвязь 1 -го и 3-го томов "Капитала" (у Ласка научился), в которую, опять же, сам не верил.

Собственно философское развитие Степуна в Гейдельберге проходило под знаком неокантианства с определенными увлечениями Вл. Соловьевым, славянофилами (особенно Киреевским), немецкими романтиками (прежде всего Фр. Шлсгелем и Новалисом), а затем и мистиками:

Плотином, Мейстсром Экхартом, Шеллингом и Рильке. В 1908 году в Гейдельберге состоялся 3-й международный философский конгресс, на котором Степун познакомился с прагматизмом. На конгрессе выступали Г. Зиммель, К. Форлендер, В. Виндельбанд, Г. Еллинек, Ительсон, Б. Яковенко и др. Выступления этих ученых Ф. А. не удовлетворили. Он ожидал от них, вероятно, митинговых речей a la Лев Дейч, а услышал лишь скучные, "оторванные от жизни" методологические тонкости. Б. Яковенко нападал на англо-американский прагматизм, который в лице проф. Шиллера пытался отстаивать на конгрессе утилитаристское учение об истине.(11) Немцы обзывали американцев варварами и невеждами, поощряя вдохновенные речи и святительскую внешность Яковенко. Степун стоял на стороне неокантианцев, хотя в глубине души тяга к "живому подходу" в вопросах "устроения жизни" наметилась у него, под воздействием прагматизма, уже тогда.(12)

В качестве темы докторской диссертации Ф. А. выбрал философию Соловьева, с упором на этическую проблематику. Однако его научную деятельность перемежали многочисленную любовные увлечения(13), а так как "в душе все друг с другом связано"(14), то и охлаждение к очередной особе вызвало разочарование в аскетической этике Владимира Сергеевича. Тему менять было поздно, и Ф. А. ограничился "переносом центра тяжести из сферы этики в сферу философии истории".(15) Свою работу он предварил обширным вступлением, посвященным западникам, славянофилам и Чаадаеву. С другой стороны, что примечательно, утрата интереса к рационалистической системе Соловьева была вызвана влиянием В. В. Розанова, этим по оценке самого Ф. А. "чувственно-привередливым и все же по точности своих духовных прозрений гениальным мыслителем ".(16) Уже первая статья Василия Васильевича, посвященная критике стиля Владимира Сергеевича, произвела в душе Федора Августовича настоящий переворот. Как говорится, на ловца и зверь бежит. В результате докторская работа Степуна "Wladimir Solowjew" так и осталась фрагментом большого задуманного исследования о Соловьеве, повторив тем самым печальную судьбу большинства серьезных философских произведений самого Владимира Сергеевича.(17)

Надо заметить, что история "охлаждений" имела неприятные продолжения и последствия. Из-за отказа в последний момент сдавать на докторском экзамене политэкономию (которую Степун так упорно изучал, что в конце концов возненавидел и заменил на историю литературы) он завалил этот главный экзамен, не найдясь, что ответить на "детские вопросы" барона фон-Вальберга "о каких-то вариантах гетевского текста в различных изданиях".(18) Так же плачевно закончилась затем и попытка сделаться философом. Второе издание философских статей под общим заглавием "Жизнь и творчество" (1923) совпадает с охлаждением не только к неокантианству, но и к философии вообще. Об этом мы еще будем подробно говорить.

А пока прощай, Гейдельберг. Еще до окончания университета Степун и группа его молодых товарищей по факультету выпустили в солидном Лейпцигском издательстве религиозно-философский сборник "Vom Messias. Kulturphilosophische Essays"(19) и принесли его на благословение Виндельбанду с затеей издания международного журнала по философии культуры, который решено было в свою очередь назвать "Логос". Виндельбанд сотрудничать с самоуверенными юнцами отказался, но отеческое благословение дал: "Sie haben ihr Heftchen "Vom Messias" genant, jetzt wollen sie die Zeitschrift "Logos" betiteln, passen sie auf, sie landen doch bei den Schwarzen" ("Вы дали вашей тетрадочке название "О Мессии", теперь же вы хотите озаглавить ваш журнал "Логос". Будьте осторожны, вы еще причалите у монахов". — пер. Степуна.(20) К монахам Степун так и не причалил, а от тихих берегов Гейдельберга отправился с друзьями во Фрейбург к Риккерту пробивать журнал. И все получилось очень просто, даже до смешного. Пятеро замечательных по-своему ребят: Сережа (Сергей Осипович Гессен), Коля (Николай Николаевич Бубнов), Георг (Г. Мелис), Рихард (Р. Кронер) и сам Федя встретили на пути к проф. Риккерту русских "мистиков-чудиков" Зину и Диму Мережковских и их вечного спутника Философова и не долго думая пригласили их на заключение сделки в качестве свадебных генералов. В результате известный издатель П. Зибек сразу купился и поверил ребятам, что им удастся найти в Москве богатого мецената, от которого будет перепадать и ему толика. У почтенного профессора же осталась в душе "nur eine Melodie" от утонченной и экзотичной Зинаиды Николаевны и небольшое удивление, почему ее муж все время говорил о Суворове, а не о планах издания "Логоса".(21) Так дело в Германии завертелось. В России же было сложнее. В университете господствовали, с одной стороны, Лев Михайлович Лопатин, а с другой — Густав Густавович Шпет. Ни тому ни другому, хотя и по разным мотивам, до Степуна и его "Логоса" дела не было никакого. Не нашел он поддержки и у Г. И. Челпанова с В. М. Хвостовым. "Путейцы" же сразу встали в открыто враждебную по отношению к новонемецким эпигонам позицию.(22) Зато за пределами университетских стен и неославянофильства, Ф. А. нашел и ласку и деньги у Ю. И. Айхенвальда и Э. К. Метнера. Первый устроил Степуна в "Бюро провинциальных лекторов", а второй стал финансировать "Логос". Как член "Бюро" Степун объездил пол-России, особенно часто выступал в Нижнем Новгороде(23), а как сотрудник Меттнера включился в неравную борьбу с издательством "Путь". Редакция "Логоса" находилась в лоне издательства "Мусагет" на Пречистенском бульваре (теперь Гоголевский, д. 31), а буквально рядом, в Филипповском переулке (теперь пер. Аксакова, д. 11) и на Знаменке (теперь ул. Фрунзе, д, 11) располагались соответственно типография и издательство "Пути". Как пишет д-р Н. Зернов: "Группа сотрудников Меттнера, особенно в философских изданиях "Логос", была враждебна славянофильскому и православному "Пути", однако много позднее некоторые из ее участников стали деятельными членами Церкви".(24) Среди них Степун, который, также много позднее, замечал, что лежавшее в основе журнала "романтически-славянофильское отрицание александрийскоэклектической культуры XIX века" было уже тогда залогом "к занятию религиозных, а в последовательном развитии и христианских позиций в историософии". Но до этого было еще далеко. Пока что Степун намеревался "философствуя" от младых ногтей "... постричь волосы и ногти московским славянофилам", выработать новый, а точнее реформировать старый стиль русской философии, отвечать не на "Како веруеши?", а на: "Владеешь ли своим мастерством?" Более подробно о направлении и задачах "Логоса" мы уже писали в редакционной статье и поэтому здесь приведем лишь две характеристики журнала, принадлежащие Н. А. Бердяеву и самому Степуну. Николай Александрович в разговоре с Федором Августовичем набросился на логосовцев: "Для вас религия и церковь — проблемы культуры, для нас же культура во всех ее проявлениях — внутрицерковная проблема. Вы хотите на философских путях придти к Богу, я же утверждаю, что к Богу придти нельзя, из Него можно только исходить: и лишь исходя из Бога можно придти к правильной, т.е. христианской философии".²⁶' Степун же в автобиографическом очерке писал: "Задачей русского "Логоса" было подведение методологического фундамента под научно, по нашему мнению, малоозабоченную русскую философию, как религиозно-интуитивного, так и марксистско-догматического характера".²⁷⁾